Жена тореадора

Барселона, 1932 Когда я стал взрослей, то мы с мамой часто прогуливались до Сант-Себастья. По дороге до моря мы покупали холодный лимонад и бокадильо [1] с хамоном. Конечно, мы могли взять что-нибудь из дома, ведь Палома вкусно готовила. Все, кто приходил в наш дом никогда не отказывался от еды, особенно от ее десертов. Конечно, Палома не знала изысканной французской кухни, но зато у нее была фантазия, и если в то время принимали на работу женщин-поваров, то Палома стала лучшей, все рестораны захотели бы взять ее к себе. Да, мы могли бы брать корзинку из дома, но нам с мамой хотелось совершать свой ритуал. Даже в самые трудные военные дни мы все равно так делали. — Что ты видишь? — спрашивала меня мама. — Вижу как море сливается с небом, отчего кажется, что оно падает в океан, — отвечал я. — Когда мы ездили в детстве в Брайтон, то мне так же казалось. — Она легко улыбнулась, но я заметил, как тень грусти промелькнула на ее лице. — Ты покажешь мне когда-нибудь? — спросил я, еще не зная, что это наша последняя весна в Барселоне. Вместе. — Конечно. Море с его бесконечностью и вечной сменой настроений всегда меня очаровывало. Как писал Жюль Верн, а я очень хорошо запомнил эту фразу, потому что папа часто читал мне «Двадцать тысяч лье под водой» по вечерам, — «Море — это вечное движение и любовь, вечная жизнь». Я всегда видел в нем столько очарования и тайн, способных помочь выйти из трудной ситуации и запутать еще больше. Те, кто начинает новый день со встречи с морем, не могут быть несчастными. И какое это море — летнее или зимнее — не имеет значения. Когда видишь, как просыпается солнце, как мягко потягивается вода, жмурясь от первых лучей, понимаешь, что совершенно неважно, на чем спать, что у тебя есть и куда нужно спешить после пробуждения. Главное — дождаться утра, чтобы открыть глаза и обнять взглядом море. И стоило маме сказать, что завтра мы идем на пляж, я не мог спокойно спать. То были редкие дни, потому что мама постоянно находила себе дела. Она была кипучей натурой, неспособной долго сидеть дома, и с энтузиазмом принимала все новые веяния молодой республики. Наверное, от этого мы с ней редко бывали вместе. Но я ценил то время, когда она брала меня за руку и мы вместе выходили из дома. Я любил море лишь только за это — за то время, что проводил с мамой. Когда пришла война и наступили самые трудные дни, мы с ней много времени проводили вместе, ожидая отца. Не то, чтобы она замкнулась в своем мире, отказавшись от всех друзей, нет, просто она всегда ждала его, а когда он был в окопах, то ей надо было находиться рядом с кем-то. Та весна 1932-го была вовсе не радостной, в ней томилось множество оттенков грусти, но я был ребенком и мало понимал, что на самом деле происходит. Республика стояла, а в парламенте шли ожесточенные споры о земле. В Мадриде, как обычно, было неспокойно, в Каталонии тоже, хотя анархисты продолжали бодаться с регионалистами и коммунистами. 21 января 1932 года Национальная конфедерация труда подняла настоящее восстание в Каталонии. Часть городов была захвачена анархистами, которые объявили об уничтожении частной собственности, денег и установлении «свободного коммунизма». Армейские части, к которым было вынуждено прибегнуть правительство, быстро подавили восстание. Асанья не стал запрещать НКТ, но выслал видных анархо-синдикалистов в Испанскую Гвинею. Тем не менее, популярность «революционной» НКТ росла, и в 1932 году в ней состоял уже миллион человек. До самого окончания войны и с этого января 1932 НКТ имела огромную власть в Испании и Каталонии. В начале весны у отца не было коррид. Он провел свое последнее сражение с быков в феврале, сорвав жирный куш. Весну он решил провести с семьей, несмотря на то, что его импресарио и организаторы коррид в Барселоне требовали продолжение боев, но он остался непреклонным. И повод у него для этого был. Еще до Нового Года Денни сообщила, что ждет ребенка. — Мне надо поговорить с тобой, — начала она робко. Давид поднял на нее глаза. Денни волновала его все больше с каждым днем. Ее фигура избавилась от девичьей угловатости, а в глазах давно не было невинности. Она больше не была женщиной-ребенком, которая выскочила за него замуж. Давид взял ее за руки, смотря на ее шелковый халат, отделанный кружевом. Она знала, как его обольщать. В этом Денни преуспела больше, чем Эсме, и даже Долорес. С последней он виделся недавно. Она открыла парикмахерскую, которая пользовалась популярностью. Давид знал, что все у нее получится, ведь она всегда была такой прагматичной и прижимистой. Волновала ли его Долорес так же, как и несколько лет назад? Нет, но он был благодарен ей за все, чему она научила его. Она открыла для него наслаждение, и как его не только получать, но и дарить. Он все гадал: знакомить ли жену с куртизанкой, и в итоге это сделал. Случайно. Как-то они гуляли по городу и Давид решил отвести Денни в «Coqueta» [2], чтобы она к ужину сделала укладку. Денни была тронута заботой, но совсем не ожидала, что хозяйка салона знает Давида, и на минуту ее охватила ревность. — Мой дорогой, у тебя совершено бесподобная жена, — услышала она, пока ей готовили кофе. — Я знал, что тебе она понравится. Что ж, я вернусь через час. — Давид надел шляпу. — Я оставляю вас. Долорес провела ладонью по темным волосам Даниэлы. Взгляды женщин встретились в зеркале, и Долорес засмеялась. — Не переживай, между мной и твоим мужем все давно уже в прошлом. Как он встретил тебя, то сразу же перестал захаживать ко мне. Денни все же набралась смелости спросить Давида, кто же такая Долорес, и он все рассказал без тени лжи. Ему нечего было скрывать, да и надеялся, что его дружба с Долорес все же будет понятна жене. Она ничего не сказала и стала в итоге ходить в «Coqueta», где они с бывшей куртизанкой сплетничали обо всем на свете. — Мне надо с тобой поговорить. — Что ты хотела сказать? — Это о нашем будущем. — Давид немного помрачнел. Вся Европа жила не самым лучшим образом. Кризис никого не пожалел. Но Испания, что переживала свои мятежи, не заметила этого. Те, кто зарабатывал хорошо, мог все так же все себе позволить. В Испании не было очередей за похлебкой, какие можно увидеть на старых пожелтевших фотографий из Америки, новостей о том, что кто-то не выдержал экономической ситуации и пустил себе пулю в лоб. Испанию волновали события в Республике. Перемены, что порой открывали для многих дивные просторы. — Что же не так с нашим будущем? — поинтересовался Давид. — Возможно, это не ко времени. И да я пользовалась колпачком, я просто не знаю как так вышло. Прости меня, ведь я помню о том, что нам надо встать на ноги. Тебе выиграть еще несколько сезонов, а мне получить образование и организовать выставку. Я не хотела, правда. Он не сразу понял, о чем она говорила. Давид смотрел на нее и продолжал улыбаться. Чем дольше он так делал, тем она больше начинала паниковать, начиная все больше и больше оправдываться. — Мышка моя, — иногда он так называл ее, — ты, что беременна? Она просто кивнула, стирая слезы. Вдруг Давид поднялся, поднял жену за талию, и закружил по комнате. Она не понимала, что с ним происходит. — Ну что ты плачешь? — Он поставил ее на софу и посмотрел в ее темные глаза снизу вверх. — Что ты плачешь? — Все как-то не очень вовремя… — Мышка моя, ну мы-то справимся. Ну, что ты плачешь? — Он нежно провел тыльной стороной ладони по ее щеке. — Неужели, мы не сможем? Конечно, у нас все получится. Мы не нищие. У нас хватает денег, даже если я не буду драться с быками. Она поверила в его слова. Давид, если надо, был очень убедительным. Он умел словами исправить положение дел. Денни уже не казалось, что все плохо, а Ирене была просто на седьмом небе от счастья, считая что много детей в доме — это всегда хорошо. Денни была совсем юной, и ей не хотелось превращаться в женщину, которая только и думает о своих детях. Она хотела всему миру доказать, что особенная и видит этот мир не так, как многие другие. Но я не думаю, что она не желала рожать еще. Мама любила чужих детей, и хотела, чтобы в нашем доме был еще кто-то помимо меня. Все шло слишком хорошо, пока в одни из дней Денни не потеряла ребенка. Все произошло неожиданно. Она ходила обедать с Солой Монтес, где сообщила радостную весть, а вечером у нее началось кровотечение. — Все хорошо, — прошептала она. — Такое бывает. Отец решил, что не нужно паниковать. Он, конечно, ничего не понимал в этом, но помнил, как протекала первая беременность. Все было совсем иначе. Пусть и Денни вечно говорила, что толстая как бегемот, но она не переживала все то время, что носила ребенка. Так было и сейчас, но в один день изменилось все. — Мне нужно поспать. — Он взял ее на руки и отнес в спальню. В ту ночь он остался с ней, и проснулся оттого, что кровь начала стекать под него. Жена была бледной, как простыня. Он испугался, что Денни все же умерла, и приложив палец к ее шее, ощутил, как бьется жилка. Он пошел в комнату прислуги, чтобы кто-нибудь присмотрел за Денни, а сам отправился за доктором Ланграндом. Всю дорогу до дома врача его била дрожь. Давид не мог понять, что случилось, почему Бог решил забрать его неродившегося ребенка, который был таким крошечным. Доктор Ланранд забрал Денни в госпиталь. Проводить хоть какие-то манипуляции дома опасно, а еще ей требовалась переливание крови, потому что она слишком много ее потеряла. У Денни была редкая группа крови. Четвертая, открытая когда-то чешским ученым Яном Янский, что усложняло все дело. Найти того, кто мог бы подходить Денни было не так уж и просто. Хоть и говорят про испанскую голубую кровь, а наивные люди зачастую думают, что это именно четвертая группа крови относится к благородному происхождению, но это не совсем так. Выражение «голубая кровь» произошло от людей с бледной тонкой кожей, через которую просвечивался узор вен. Когда удалось выполнить чистку матки, а потом нашли донора, то появилась надежда. Доктор Лангранд не давал позитивных прогнозов. Давид, кажется, сошел с ума. Все это время ему казалось, что именно он первым должен умереть, ведь он постоянно играл со смертью и в итоге она должна была его найти. Ирене, которая приехала после звонка Мартины, старалась успокоить сына. Именно в ту ночь она поняла, насколько глубоки чувства ее сына к невестке. Утром Денни все же стало лучше, и все самое плохое миновало, но к ней все равно никакого не пускали. Давид смог навестить ее лишь только через четыре дня. Ману всегда ругалась на него, чтобы он привел себя в порядок наконец, побрился и сменил одежду. — После того, что с ней случилось, она захочет увидеть счастливое лицо мужа, который хорошо выглядит, — твердила Ману. — Кто-то же должен быть сильным, а вы вон как расклеились, сеньор. — Я потерял сына… — Или дочь, но теперь это не имеет значения. Женщины часто теряют детей, а потом рожают здоровых, — утешила его Ману. — Так быстро побрейтесь, наденьте белую рубашку, костюм, и отправляйтесь уже к жене. Ребенка потеряли не только вы, но и она. Да, там Паола приготовила немного вкусностей для поддержания сил. — Ману… — Да-да, не благодарите меня за совет, сеньор. — Она жестом показала, что Давид уже начал что-то делать. Он нашел жену бледной и потерянной. Она не понимала, как вообще с ней могло такое случиться. Они не говорили в тот день. Давид просто обнял ее, прижимая к себе. Молчание было их спасением и лучшим лекарством. Давид думал, что родной дом поможет Денни справиться с потерей, но он видел, какая она грустная и совсем непохожая на себя. Он решил сходить к доктору Лангранду за советом. — Ей нужно время. И потом, смените обстановку. Оставьте дом, съездите куда-то. Это будет полезно. Давид решил, что лучше всего отправиться в Коста-дель-Соль [3]. К морю. Конечно, можно было просто выйти к пляжу, но раз менять обстановку, то совсем. Он купил билеты на поезд, решив взять с собой Ману и сына. Ирене была только «за», и она решила на время отпуска переехать в дом на улице Лепант, чтобы присмотреть за всем. Не то, чтобы он не доверяла Мартине и Паоле, но кто-то же должен быть в доме, помимо прислуги. Так, в итоге, Ирене и осталась в доме сына. — Мы поедем к морю, — сказал мне отец, когда вошел в мою комнату. Тогда я уже хорошо говорил. Ловко переходя с испанского на английский. Мы с мамой часто шептались на ее втором языке, думали, что так нас никто не понимает, и все секреты остаются между нами. С отцом мы часто болтали то на каталонском, то на испанском и тоже думали, что это какой-то секретный язык. — Но мы живем у моря, — возразил я, смотря у отца, продолжая при этом запускать поезда по железной дороге. — Да, мы поедем в другой город, — он сел рядом со мной на пол. — Давай, маме надо немного отдохнуть. — Мы поедем на поезде? — спросил я. — Конечно, — он улыбнулся и потрепал меня по темным волосам, зная, как я люблю кататься на поездах. — Мне надо сказать Ману, чтобы она взяла мои игрушки. — Отец засмеялся на это. Я любил его. Всей душой. Обожал его так, как, наверное, никто другой. Наверное, я никогда не буду таким отцом. Наверное, не смогу так сильно любить своего ребенка, чтобы его жизнь была такой же особенной. Но я очень хочу познать это чувство. Мама не сразу же согласилась уехать. Она не считала это нужным делать. Но отец ее уговорил, сказал, что там будет тихо и она сможет рисовать. — Ты можешь делать там все, что хочешь, — ответил он. — Говорят, там очень красиво. — Я… — Денни, милая моя, тебе надо уехать отсюда, — он зажал ее ладошки между своих рук. — Ты винишь меня за то, что случилось с нашим ребенком? — спросила она. — Нет, — выдохнул он. — Я буду тебя обожать, чтобы ты не сделала. Чтобы не случилось. Это все неважно, потому что мы все еще вместе. — Ты можешь меня разлюбить, — всхлипнула она. — Ты можешь просто перестать меня обожать. — Ну, с чего ты это взяла? — он стер ее слезу, катившуюся по щеке. — Я тебя обожаю и люблю. Помнишь, вместе и в горе, и в радости. Только вместе. Жизнь она же, как море. То спокойная, то бушующая. И у него есть свои времена. Ты же знаешь, что за темной полосой всегда следует белая. Как и у моря после шторма всегда следует штиль. — Не разлюби меня. — Она прижалась к нему. — Не разлюблю тебя, мое время моря. Иногда он так странно называл ее. Считая, что жизнь с ней подобна океану, который всегда меняется. То была грустная весна, но за грустью всегда следует радость. Я расскажу потом о том, что было в Коста-дель-Соль, а сейчас Лула зовет меня к морю. Мы в Лос-Анджелесе.