Жена тореадора

Барселона, 1933 Я не знал, что такое рай - когда все спокойно и хорошо. Если и бывали такие времена, то в памяти почти ничего не сохранялось. Все мои рассказы - это не только собственные ощущения, но и истории, что поведали мне другие люди. Те, что жили с нами рядом, те, что знали нас, и те, что выжили несмотря на ужас войны и террор, который обрушили франкисты на Барселону, когда проиграла республика. Я собираю все по крупицам, при этом боясь дойти до финала, когда обнажится настоящая правда о том, что случилось со многими мне дорогими людьми после того, как я оставил Испанию. Это страшная правда соткана не из счастливого финала, а из крови и страха, что пропитали нашу землю. Я боюсь того, что будет в конце, но все же у меня есть большая надежда на хорошее окончание, но пока об этой тайне не знает никто — даже Лула. Мы все же приехали с ней в Барселону. Так просто отдохнуть перед тем, как не придется снова взяться за работу. Признаться, я успел соскучиться по своей группе, по рок-н-роллу, что они исполняли, и тому, что всегда творилось за кулисами. Наверное, меня ничто и никто не исправит и я так и останусь бродягой до конца своих дней. — Это твой дом? — робко спросила она, когда мы оказались на улице Лепант. — Да, — мы остановились у двери. — После падения города дом продали и его купил какой-то генерал, теперь здесь живет его семья. — Жаль, неужели, как пострадавшая сторона, ты не можешь вернуть дом? — Это были слова истиной американки, пусть и Лулу воспитывали в испанских традициях. — Ведь король мог бы это сделать. — Это невозможно, — ответил я, вспоминая какого цвета у нас были шторы в комнате для гостей, что выходила на улицу. — Франко всех примирил, когда построил Долину Павших [1]. Теперь все жертвы. Все до одного. И пусть я тоже жертва, но это был акт, означавший, что надо примириться с победой националистов, пусть и мы пострадавшая сторона. Лула сжала мою руку, словно понимала, что я так и не расстался с призраками, преследовавшими меня с детства. Тяжело забыть все то, что я видел на этих улицах, когда шла война, учитывая впечатлительность детей. Я закрыл глаза, стараясь вернутся в тот февраль-март 1933-го, когда у нас гостили дядя с тетей, а мы с кузиной Шарлоттой стали неразлучными друзьями. Это было одно из самых ярких воспоминаний, за которое стоило ухватиться, чтобы выбраться на свет из мрака, куда меня постоянно вгоняли ужасы той самой войны. Я часто задаюсь вопросом, что было бы с моей семьей, если мы уехали из Испании? Но я никогда не узнаю ответа. В каком-то смысле мы все пленники каких-то воспоминаний, или страха, или разочарования; всех нас определяет нечто, что мы не можем изменить. Мы можем это лишь только принять, как бы ни было больно. И сейчас я ощущаю, что у меня украли жизнь, но этого не изменить. В ту пору — когда Линда со Спенсером были в Испании — было беспокойно. Все готовились к предстоящим выборам, которые в итоге стали еще одной остановкой на пути к гражданской войне. В январе 1933 года анархисты подняли новое восстание: 8 января была атакована без всякого успеха штаб-квартира полиции в Барселоне. Зачинщиков, правда, быстро арестовали. В некоторых деревнях Леванта [2] крестьяне все же захватили власть. В Мадриде дело ограничилось небольшими перестрелками. Но по-настоящему повстанческое движение разгорелось в сельской Андалусии. Одна из деревень провинции Кадис — Касас-Вьехас [3] — объявила у себя «коммунизм», ведь многие тогда были одержимы примером Советского Союза. Гражданская и штурмовая гвардии вошли в деревню и обнаружили, что один старый крестьянин-анархист забаррикадировался в своем доме вместе с родственниками и соседями. Осада продолжалась всю ночь. Затем гвардейцы подожгли дом. Хозяин погиб в огне, а те кто попытался выбраться, были хладнокровно расстреляны из пулеметов. Командир гвардейцев капитан Рохас на этом не успокоился и приказал расстрелять еще одиннадцать крестьян. Обычное дело для Испании, если, конечно, знаешь ее историю, то совсем иначе относишься к подобным событиям. Не стоит забывать, как обошлись с евреями Католические короли [4], и как не одно столетие хозяйствовала инквизиция на территории страны. Бойня в Касас-Бьехос всколыхнула всю страну. Асанья сначала неосмотрительно взял под защиту действие сил правопорядка и его правительству был высказан вотум доверия. Но когда раскрылись все факты, Рохас был арестован и приговорен к двадцати одному году тюрьмы. Раньше в испанской истории еще небывало такого, чтобы находящееся у власти правительство судило гвардейцев. И все же… «Прекрасная девочка» заплакала кровавыми слезами. С этого момента правительство Асаньи уже не работало как раньше, а только отбивалось от нападок со всех сторон. Но нашу семью это мало заботило, ведь это были редкие минуты, когда можно было побыть с близкими людьми. Спенсер не думал о своем бизнесе, потому что отец обещал присмотреть за всем. В Англии тогда были не совсем простые времена: кризис больно ударил по экономике, а профсоюзы и шахтеры так и мечтали устроить очередную забастовку. Однако, семья дяди Спенсера продолжала оставаться на плаву. На самом деле ему очень хотелось побыть подальше от опеки матери и тещи. Спенсер как и его жена устал от этого лоска Лондона и вечного соревнования всех друг с другом. Он мечтал просто отдохнуть, и в Барселоне это оказалось сделать проще простого. Утро пусть и начиналось в Испании чуть позже, чем в Англии, но зато Спенсер и Линда просыпались выспавшимися. У них была комната, обитая зелеными обоями, с мягкими коврами на мраморных полах и тяжелыми шторами на окнах, ведь солнце в Барселоне всегда яркое. Утром в доме на улице Лепант никогда не было суетливым. Давид не собирался на тренировку или по делам в спешке. Он всегда спокойно завтракал, успевая читать газеты и говорить с женой, при этом перебрасываясь фразами с прислугой. В одно такое утро Спенсер сам начал читать газеты. Обычно ему переводила Линда, поскольку сам Спенсер мало что понимал из написанного, даже знание латыни не всегда его спасало. — Прочитай вот эту заметку, — попросил Спенсер, тыкая в заголовок о новой власти в Германии. Давид, увидев название статьи, откинулся на спинку стула, не понимая, кому вообще интересно читать о какой-то далекой Германии. Линда стала зачитывать, а Давид перестал ее почти слушать, начав есть тортилла-де-пататас [5], который с такой любовью и заботой готовила Паола по утрам. — Почему тебя так заботит этот Гитлер? — спросил Давид. — Потому что он мечтает о несбыточном, — Спенсеру Мартина принесла с кухни бутифарру [6]. — Спасибо, словно дома оказался. Линда приподняла бровь. Муж сам хотел побыть вдали от дома, но местная еда все же не совсем пришлась ему по вкусу, хотя были некоторые каталонские блюда, что напоминали о той кухне, к которой они все привыкли. — Он далеко и не имеет никакого отношения к нам или к тебе, — просто сказал Давид. — Да, только помяни мое слово, что он будет иметь отношение к нам всем в итоге, — Спенсер бросил взгляд на Давида, замечая, что того это совсем не интересует. — Я не говорю о новой войне, но кто знает, время все покажет. Они больше не возвращались к этому разговору до того самого момента, как в Европе все стали бояться пятой колоны [7]. В ту весну 1935-го — когда до войны в Испании оставалось несколько месяцев — Давид и Спенсер снова заговорили о войне, и оба понимали, что еще можно избежать многих катастроф, но отрицать угрозы просто бессмысленно. В тот же день они заговорили о кризисе, что продолжал бушевать в Европе, а потом перевели разговор на Новый курс [8] в Штатах. Если Спенсера и Давида волновали насущные проблемы в экономике, стабильность, кризис, войны и перемены, то Линду и Даниэлу больше занимали личные проблемы. Линда сетовала на то, что больше не может родить, а Даниэла только и говорила об искусстве. Денни нравилось открыть сестре город, который так радушно принял ее много лет тому назад. Она знакомила ее со своими друзьями, которые удивлялись, что есть еще одна англичанка, что знает их язык. Брала с собой на вечеринки, где все окружали Линду, чтобы узнать, а как все устроено в высшем свете Лондона. Линда и Денни смеялись, а потом давали весьма туманные ответы. Все поражались тому, как они дружны, и ничто не могло испортить этого отношения. Даже злой язык Солы. Доне Соле надоело ждать, когда первый тореро Барселоны ответить ей взаимностью, и она заполучит его в своих объятья на долгие ночи. Она думала, что сможет поссорить Денни и Давида, зная, как слова порой действуют на людей. Сколько раз у нее выходило так, что пробегала кошка между людьми, крепко связанных чувствами, она уже и сбилась со счета. И сейчас Соле казалось, что нет ничего невозможного и пусть Давид сказал ей, что она не исполнит свою мечту. Денни и Линда встретили Солу, когда прогуливались по городу. Они пришли на пляж, и там же была донна Сола со своим очередным кавалером. Ее никогда не смущали все разговоры о ее репутации, какая по меркам монархической Испании была весьма скандальной, но сейчас в новых обстоятельствах, когда республиканцы старались изменить все в общественной жизни, Сола уже не выглядела распутницей. Многие, разумеется, так и не изменили свое мнение о ней, но принимали у себя дома, потому что Сола имели связи и деньги, а в Испании во все времена эти две вещи решали многое. Конечно, Денни увидев Солу хотела уйти, но Линда стала вытряхивать песок из туфель, а Сола уже поспешила к сестрам. — Добрый день, моя дорогая, — елейным голосом начала Сола. — Вас так давно не было. — Познакомитесь, это моя сестра Линда Доусон. — Денни старалась быть спокойной, да и знаменитая испанская вспыльчивость совсем не была свойственна ей. Она не хотела устраивать скандал на людях, и надеялась, что Линда последует ее примеру. — Линда, это Сола Монтес. — А, — протянула Линда, — та самая донна Сола. Что ж, приятно познакомится. Моя сестра столько всего про вас рассказывала. — Не думала, что вы тоже знаете испанский. — Сола натянула на плечи синий платок из индийского хлопка, чтобы не сгореть. — Вы же живете в Англии? — Не пытайтесь быть со мной вежливой, — осадила ее Линда. — У нас в Англии с такими как вы очень короткий разговор. Никто не любит разлучниц, а скандальная репутация идет лишь кинозвездам, да прочим дамам полусвета, кем вы конечно не являетесь. — Я не совсем понимаю, что наболтали про меня злые языки. Мы были подругами, — Сола обратилась к Денни. — Думаю, что ими и остались сейчас. Я хотела как лучше. Хотела, чтобы ты перестала жить во лжи и уже увидела, как обстоит все на самом деле. — Только на самом деле все иначе, — Денни взяла под локоть сестру. — Все хорошего вам, — она уже собралась уходить, но потом остановилась. — И да… Я больше не желаю вас видеть у себя дома и не приближайтесь к моей семье. — Поверь мне, однажды ты пожалеешь об этом, — прошипела Сола. — Не пожалеет. Таким змеям, как вам нужно подальше держаться от семьей, где есть любовь, которая вам, похоже, совсем чужда. — Линда мило улыбнулась, и поспешила увести сестру подальше от этой женщины, что жестоко растаптывала чужие сердца. Сола затаила злобу и просто ждала момента. Конечно, с этого дня Леорисы и богатая вдова еще пересекались и не раз, но это были лишь краткие встречи, светские разговоры, такие, что Денни казалось, будто Линда тогда сильно ужалила Солу. Но это было отнюдь не так. В середине марта Линда и Спенсер собрались домой. Денни не хотела отпускать сестру, но прекрасно понимала, что им давно пора домой. Все прекрасное должно подходить к концу, так часто говорила мама. Конечно, это была не последняя их встреча, но в воздухе ощущался предвестник перемен, и пока никто не мог определить каких именно. В последний вечер Линды и Спенсера в Барселоне, Денни утроила ужин, пригласив множество друзей. Я помню тот день, правда, спустя несколько лет кузина Шарлотта рассказывала мне совсем о другом. Мы вместе смеялись над тем, как посреди ужина нас забрала Ману, и мы покорно пошли спать, а потом все же умудрились пробраться к дверям гостиной. Нам очень хотелось узнать, чем же на самом деле заняты взрослые. С нами еще была Ана, дочка Паломы, которая все же успела пробраться в хозяйскую часть. Ане тогда уже было шесть и она вела себя как мальчик, за что Ману и Палома постоянно ее ругали. За эти недели мы с Лоттой сильно сблизились. Хоть и она была намного меня старше, а еще девочкой, но мы быстро нашли общий язык. На самом деле это именно Лотта взяла надо мной шефство. Она рассказывала много историй, в основном о привидениях в английский замках. Я спрашивал похожи ли испанские замки на английские, и Лотта смеялась, обещая, что однажды покажет мне свои самые любимые. Ана в такие вечера слушала открыв рот, и не хотела уходить в комнату матери. Мама часто оставляла ее у нас, несмотря на протесты Ману, что постоянно нам напоминала, где чье место в доме. В тот последний вечер мы просто стояли перед дверью — я делал так всегда, пока мы жили в этом доме. Лотта тоже сгорала от нетерпения узнать, что же на самом деле обсуждают сейчас взрослые. Они не говорили о политике. Они беседовали об искусстве и истории. Они рассуждали о любви и успехе, но не говорили о том, что сейчас мир находится на перепутье. Тогда мало кто это понимал, но уже многие ощущали, как задул ветер перемен. Эпоха пацифизма олицетворявшая двадцатые годы стала уходить в прошлое. Нас поймала Мартина. Мы не сразу поняли, что за ними кто-то стоит, и тогда Лотта повернулась ко мне, то на ее лице была смесь страха с недоумением. Она дернула меня за рукав, и я обернулсь назад. Ана завела руки за спину, опустив глаза, понятно, что ругать будут ее, пусть и самой старшей из нас была Лотта, ей скоро должно было исполниться семь. — Я, конечно, все понимаю, — начала Мартина, — но воспитанным детям, кем вы являетесь, давно пора спать. — Мы хотели… — начала сбивчиво Лотта. — Так, марш к себе, я принесу вам немного мороженого. — Хорошо, что нам попалась Мартина, — Ану улыбнулась, и мы все тихо засмеялись, а потом открылась дверь гостиной и появилась Ирене. Она с недоумением посмотрела на нас, но ничего не сказала. Лишь приложила палец к губам, и пошли в мою комнату. В тот вечер мы долго не могли уснуть, а утром было тягостное прощание. Я не хотел отпускать Лотту, да и дядю с тетей. Так хотелось, чтобы этот миг продлился еще чуть-чуть. У нас было еще три года мира и спокойствия. Всего лишь три года до того, как весь привычный мир рухнул окончательно. Примечание: [1] Долина Павших - монументальный комплекс в Испании, недалеко от монастыря Эскориал, в 58 км от Мадрида в горах Гвадаррамы, включающий католическую базилику, аббатство и мемориал. Построенный в 1940 [2] Леванта - название географического региона, охватывающего территорию вдоль восточного побережья Пиренейского полуострова, а также Балеарские острова. В широком смысле Левант включает Валенсию, Мурсию, Каталонию, Альмерию, восточную часть Кастилии и восточную часть Арагона. В узком смысле - только Валенсию и Мурсию. Термин по отношению к региону является внешним, то есть самими жителями используется редко. [3] Касас-Вьехас — населённый пункт и муниципалитет в Испании, входит в провинцию Кадис, в составе автономного сообщества Андалусия. [4] Католические короли - Устоявшееся наименование двух испанских монархов-супругов: королевы Изабеллы I Кастильской и короля Фердинанда II Арагонского, свадьба которых в 1469 году положила основу объединению королевств Арагона и Кастилии и Леона. Титул католических королей они получили в 1496 году от римского папы Александра VI, уроженца Испании. [5] тортилла-де-пататас - тортилья с картошкой [6] бутифарра – колбаса из рубленого свиного мяса с добавлением соли, перца и специй. Может встретиться в двух вариантах: в сыром виде и в виде привычной нам готовой к употреблению сыроваренокопченой колбасы. [7] пятая колонна — наименование агентуры генерала Франко, действовавшей в Испанской Республике во время Гражданской войны в Испании 1936—1939 год. Впоследствии пятой колонной называли любые фашистские силы в любой стране, но так стали делать после ВМВ [8] Новый Курс - комплекс чрезвычайных мер в экономике, социальной сфере, политике, образовании и культуре, проводившихся Ф. Д. Рузвельтом после его избрания президентом США в 1932 с целью преодоления Великой депрессии 1929–33 и её последствий.