Жена тореадора

Барселона, 1933 Мое уединение подходит к концу. Признаться, я этому отчасти рад, ведь счастливые воспоминания из моей памяти и истории, что поведали другие люди в Испании и Англии, на меня обрушились как горячая лавина. Я совсем не ожидал, что столько счастья может повергнуть человека в бездну отчаяния и темноту, где бы я увяз, если бы не Лула. Она знала, что нужно делать, чтобы я не сидел вечерами в полумраке комнаты, пытаясь переварить новые страницы текста. Если бы не она, то я давно бы упал в яму своего отчаяния, вырытое своей ревностью. У меня никогда такого не было, я был несчастлив все это время, хоть и пытался прятаться за множеством масок. Но это лишь только середина истории, дальше будет еще хуже, потому что моя история окажется на самой темной стороне нашей жизни. — Когда ты уедешь? — спросила Лула, обнимая меня сзади. — Через три недели, но все равно у меня покоя не будет. Надо будет столько решить, — я поцеловал ее руку. — Признаться, когда вчера позвонил Эдди, я испытал радость. — Ты соскучился по своей бродяжнической жизни? — спросила она. — Да, — согласился я. — По всему этому рок-н-роллу, толпе группиз, попойкам и чудачествам. — Что ж, если узнаю, что изменяешь мне, то тебе несдобровать, — она пыталась шутить, но я знал, что она говорит вполне серьезно. — Ну, я не скрою, что мне тоже перепадали сумасшедшие фанатки, готовые вообще на все, но теперь все в прошлом, — я посмотрел на нее. — Да, будет так, — она поцеловала меня в шею, а потом оставила одного. Составить расписание тура — непростое все же дело, но я хорошо в этом разбирался, прекрасно зная, что надо делать. День Святого Иакова [1] я должен был застать в Испании. Странно последний раз я праздновал этот праздник в 1938 году, с тех пор прошло много лет, да и у меня совсем не было желания каждый год без родителей отмечать этот день. Сначала я никогда не понимал, для чего нужен такой праздник. Но потом я нашел его забавным и очень даже интересным. Дома у нас всегда были вкусности, пусть и не было принято дарить подарки, а еще мы с мамой шли на улицу, чтобы посмотреть на празднества. Пусть в Барселоне все проходило не так ярко, как в Галисии [2], но мне нравилась эта беззаботность. В то лето 1933 мы все были в Барселоне. Отец хотел отправиться в отпуск, но ничего не получилось, да и родители решили подождать, потому что мама была снова беременна. Конечно, небыло и речи о поездках, пусть и в Барселоне было очень жарко в это время года. Это случилось после того, как тетя Линда с дядей Спенсером уехали домой. После прошлое неудачной беременности Денни не надеялась, что у нее получится снова зачать ребенка. Она старалась предохраняться, потому что считала, им с Давидом сейчас совсем не нужны дети. Однако, случай все решил иначе. Когда она вышла из больницы, то испытывала сомнения. И Денни брела домой, так и не взяв такси, ощущая себя одновременно счастливой и грустной. Давида не было дома, и она решила заняться картинами к экзаменам. Он вернулся, когда уже стемнело, и Денни даже не стала спрашивать, что именно так его задержало. Он вошел в ее мастерскую, оперся об дверной косяк, и стал наблюдать за ней. Денни не сразу поняла, что сейчас в комнате не одна. — Что с тобой? — спросил он. — Что ж, — она отложила кисти. Разговора было просто не избежать, да и скрывать правду не стоит. В этом доме всегда найдутся те, кто раньше всех поймет, что происходит с ней. — Мне надо тебе кое-что сказать. — Что же? — он подошел к ней. — У меня будет ребенок. Давид смутился. Он помнил, чем обернулась прошлая беременность, и каким тяжелым камнем на них легло это событие, чуть не разбив их семью. Он не знал, что и сказать. Да, Ирене постоянно твердила, что после выкидыша очень многие женщины рожают здоровых детей, но он боялся повторения прошлых событий. Иногда Давид понимал, что смирился с тем, что у него нет других детей. Он любил сына, и считал — по жизни ему не нужно большего. — Ты не рад? — И ее голос дрогнул. Она была готова расплакаться. Даниэла совсем не ожидала подобной холодности от мужа. Ей казалось, что он будет рад, ведь для мужчин дети имеют большое значение, особенно в Испании. — Нет, я рад, просто я не думал, что это случиться так скоро, — он взял ее за руки, поднося их к губам. — Прости меня, просто я опешил. — Что ж, кажется, придется отменить нашу поездку в Париж, — она опустила глаза вниз. — Придется, — согласился он. — Твое здоровье сейчас важнее всего на свете. Все остальное подождет. — Ты ужинал? — поинтересовалась она. — Я был с Пако. Мы с ним перекинулись парой бокальчиков вина и отведали паэлью. Так что передай Паоле мои сердечные извинения, что я не отведаю ее ужин. — Она будет очень злиться, — Давид потянул жену за собой. Он включил свет в мастерской. Они вместе прошли в свою спальню. Давид сжал в объятьях Денни, ощущая, как она дрожит. Он слышал что-то о том, будто секс вредит беременности, но решил, это все древние предрассудки, какие навязывает церковь. Он поцеловал ее в шею, стягивая с нее платье, ощущая ее дрожь в теле. Денни выдохнула его имя, делая шаг назад. Они знали, сколько шагов нужно, чтобы преодолеть расстояние от порога до кровати. Всего лишь пятнадцать шагов. Их комната была прямоугольной вытянутой и при этом полутемной. Но Денни нравилось то, как располагалась мебель, это напоминало ей французский будуар. Да, у них не было кровати с балдахином, подушек расшитых вручную и ковров с длинным ворсом, ведь на дворе была совсем иная мода, но Денни находила спальню самым уютным местом в их доме. Тут всегда можно было спрятаться от внешнего мира, особенно, когда за окном барабанил осенний дождь, очень хотелось забраться под покрывало. Денни легла на кровать, оставаясь еще в шелковой сорочке и чулках. Она слышала, как муж нетерпеливо скидывает с себя одежду. Приподнявшись на локтях, она посмотрела на него, видя как играют мышцы на его спине. Давид был стройным и гибким, но при этом сухим, как часто говорила Ирене. Он очень много занимался физическими нагрузками, от чего и сама Денни вместе с Карлоттой Салданья стала заниматься теннисом, которой здесь был не очень популярным, но все же начал пускать корни. Давид приник к ней всем телом, проводя ладонью по скулам, замечая мягкую улыбку у нее на губах. Он поцеловал ее в солнечное сплетение, слыша, как сердце ударяется о рёбра. Он не стал медлить, ждать, хотя им были известны минуты долгого томления, когда они просто наслаждались прикосновениями и поцелуями. Но сейчас Давид совсем не хотел растягивать, он просто вошёл в Денни, испытывая некоторое облегчение. Прошло столько времени, а близость так и не приелась им. Ирене объясняла все это молодостью, ведь и двоим не было еще тридцати. Денни недавно исполнилось двадцать три года, а Давиду неделю назад минуло двадцать семь лет. Они были слишком молоды, чтобы секс стал обыденным, а жизнь казалась рутиной. — Знаешь, я хочу принять ванну, — вдруг сказала Денни. — Я позову Мартину? — Да, конечно. Я с тобой, — она улыбнулась, потому что они части сидели вместе в большой фарфоровой ванне после долгого трудового дня. Их страхи оказались беспочвенными, и Денни себя чувствовала хорошо. Но в стране возникли первые пожары будущей войны. Люди, которые уповали на перемены, постепенно все больше разочаровывались, и разочарование прорывалось демонстрациями, забастовками и захватом земель. Со своей стороны, имущие классы, пусть их богатство и привилегии серьезно не пострадали, из страха перед народными возмущениями отказывались предоставлять земли для обработки, прерывали ирригационные работы, оплаченные налогоплательщиками, отвергали сотрудничество с правительством и преследовали рабочих, состоявших в профсоюзах. Напряжение в обществе, вкупе с ухудшающейся экономической ситуацией, рекордным уровнем безработицы и событиями за рубежом сделали 1933 год самым противоречивым за весь республиканский период. Кровопролитные столкновения между рабочими и гражданской гвардией стали обычным явлением. Правительство, обеспокоенное соблюдением законов и наведением порядка, фактически оказалось заложником тех, чьи голоса привели его к власти, и не имело ни минуты покоя, чтобы оценить обстановку. Оно лишь реагировало на события и с самого начала управляло на основании чрезвычайных полномочий, тем самым провоцируя конфронтацию. К лету 1933 года доверие к правительству со стороны рабочих организаций чрезвычайно ослабело. Но мы жили так, словно ничего этого и не было. Да отец и мама понимали, что в Испании сейчас неспокойно, но так было всегда. Они оба верили, что многое изменится, и тогда все шагнут в новый мир. Правда, в тот год фашистская угроза стала более явной. Гитлер и Муссолини наводили порядок у себя в странах, в Португалии — Салазар [3] строил свое «новое государство», приводя экономику в порядок, но при этом держа свое население в страхе и бесчеловечно эксплуатирую жителей африканских колоний. Все это порой испанцем казалось далеким, но все же дыхание перемен становилось сильнее. Мама была на шестом месяце беременности, когда случилось самое ужасное для нашей семьи. У меня не было братьев и сестер, и не сложно догадаться, что произошло. Но то была не вина слабого организма Денни, или же какого-то невиданного заболевания, что не давало ей родить еще раз. Нет, все оказалось прозаичней и проще. В тот день в Испании праздновали день Святого Иакова улицы города наполняются яркими карнавальными колоннами: здесь есть и высоченные ряженые гиганты, и карлики с огромными головами «кабесудо» [4]. Процессия движется по городу под громкое музыкальное сопровождение в исполнении традиционных галисийских волынщиков, какие приехали в тот день в Барселону, а многочисленные танцоры и акробаты добавляли праздничную атмосферу. Весь город празднично украшали многочисленными изображениями раковины морского гребешка. Согласно легенде, апостол Иаков спас из морской пучины рыцаря, весь наряд которого был густо облеплен подобными ракушками. Добрая традиция этого дня — съесть свежего моллюска или использовать его раковину как миниатюрную тарелку. Это непременно сделает предстоящий год обильным и богатым, а болезни обязательно обойдут стороной. Мы делали все это, а еще предавали старые вещи огню. Надо было расстаться с чем-то старым, чтобы в доме появилось счастье. Мама отдала перчатки, а отец один из своих галстуков. Мы все подошли к костру, а потом случилось что-то странное. В тот день в городе была демонстрация. Рабочие снова решили обратить на себя внимание, а полиция безуспешно пыталась разогнать их. Это было не то время, чтобы проводить стачки. Мы попали в водоворот событий. Отец пытался нас увести, но что-то пошло совсем не так. Кто-то толкнул меня, и мама поймала меня. А потом… я не помню, что было. Но на долгие годы в моей душе появилось чувство вины. Я считал, будто из-за меня мама потеряла ребенка. Мне было всего четыре года, и примерял все ситуации на свой лад, оценивая со своей колокольни. Моя сестра родилась недоношенной, и прожила всего лишь три дня. Ее окрестили и назвали Марией-Кристиной. Отец был убит горем. Он уже поверил в то, что у него будет большая семья, дом полный детей, и у него снова это отняли. В то лето не мама оказалась в отчаянье, а именно отец. Они словно поменялись ролями. Именно тогда в его жизни снова появилась Сола. Она умела возникать в нужный момент, появляться снова неоткуда, словно духи нашептали ей о переменах. По городу начинали ползти слухи, что отец не выиграет ни одну предстоящую корриду, будто он слишком много пьет и начинает терять контроль над ситуацией. Отчасти все было именно так. Мама и Ирене пытались до него достучаться, но все было тщетно, и тогда казалось, что их мир полностью был разрушен. Конечно, он винил себя в том что случилось. Он считал, будто он виноват, что Денни толкнули, и она упала, позволив мне скрыться под крыльцом одного дома. Это именно он не успел, хотя сейчас я понимаю, что дело было в ином. Мы слишком долго ждали помощи, а плацента начала отслаиваться, и каждая минута стоило жизни моей сестре. Доктор Лангранд пытался спасти в первую очередь Денни, считая, что все же она родит однажды еще детей. Да, Сола появилась именно тогда в конце лета 1933-го. Она знала, что случилось в нашей семье, и решила просто нагло воспользоваться этим. Все началось с того, что она стала снова приходить на арену «Монументаль», но отец не поддавался ее уловкам, но в итоге все же сдался. От Денни он отдалился. Они больше не спали в одной спальне, и она рыдала по ночам в подушку от одиночества и безысходности, понимая, что скорее всего в жизни мужа появилась другая женщина. Долорес твердила, чтобы она не переживала по этому поводу, но при этом умалчивала то, что доходило до нее, благодаря сплетням клиенток, которые считали должным перемыть кости всем женщинам Барселоны, чьи имена часто мелькали на страницах газет. Давид знал, что делает ошибку, когда перешагнул порог номера «Hotel Regina». Сола не ждала и не просила быть ласковым. Она просто сняла с себя шелковый халат, под которым ничего не было, и поцеловала мужчину в губы, ощущая на языке вкус вина. Он и правда не был с ней милосердным, скорее жестоким, думая лишь только о собственном удовлетворении. Он двигался в ней с таким остервенением, совсем не желая сделать ей приятно. Но Сола любила грубость больше, чем ласку. Вот так все и началось. Давид не хотел продолжать эти отношения. Вначале он корил себя за это, считая, что сопротивлялся столько искушению, и сейчас сдался на милость этой женщине как последний трус. Он ходил исповедоваться, но священник лишь только отпускает грехи перед Богом, но никак не снимает камень с души. Однако отношения с Солой продолжались, а она наслаждалась своим торжеством. Потом Давид и не заметил, как стал делиться многим с Солой, рассказывая о своих переживаниях, детстве полным лишений, испорченном браке с женой, которая больше думала о себе и своих картинах. Да-да, в итоге он стал приходить к таким ужасным мыслям. — Не кори себя, — Сола гладила его по темным волосам, вдыхая запах пота и одеколона. — Страсть прошла, осталось лишь только сожаление. — Я любил ее, — он стряхнул пепел с сигареты. — Так часто бывает. Никто не застрахован от подобных событий. Людям кажется, что любовь это вечность, но это только Лорка [5] пишет об этом. — Мне казалось так будет всегда, — и он отчаянно ронял голову на руки, ощущая все еще чувство вины, которое так рьяно пыталась искоренить из его души Сола. Они всегда встречались в разных отелях, хотя Соле было бы удобно, чтобы Давид ходил к ней домой. В итоге она все же уговорила его. Она завела у себя в особняке на улице Каррер-Ноу-де-ла-Рамбла отдельную комнату для Давида, где хранились его вещи. Заваливала подарками, пусть и он был отнюдь не беден. Ей нравилось подчинять его себе, и ей казалось так будет вечно. — Что ж, в ноябре поедем куда-нибудь вместе, — как-то сказала она. — Я буду дома, — Давид бросил на Солу внимательный взгляд. — У меня семья. — Какая у тебя семья? Когда ты пренебрегаешь своей женой? Избегаешь с ней встреч, приходишь каждый вечер ко мне, и думаешь, что у тебя теперь есть семья? — Так многие живут, — возразил он. — Да, многие, — согласилась она. — Только я хорошо успела узнать твою жену. И она не оставит все просто так. — Тогда я сделал ошибку женившись на англичанке, — он провел пальцами по позвоночнику Солы. — Время покажет, — и она поцеловала его в губы. Мир в нашей семье треснул. Но Сола кое-что не рассчитала, моя мать хоть и была моложе ее, но рядом с ней была Ирене, а мудрости в ней было куда больше.