Жена тореадора

Барселона, 1933 Между двумя частями тура Black Betty я отправился в Марокко, куда обещала приехать Лула. Я часто бывал в Танжере после того, как стал кататься по всему миру. Впервые после многих лет я, наш вокалист Джон Херби и гитарист Альфи Кросс приехали в Марокко за вдохновением в 1969-ом году. Это была авантюра чистой воды, потому что мы не знали, чем закончится эта поездка. В начале нашего бурного десятилетия многие искали вдохновения на Востоке: кто в местной музыке, кто в колоритной культуре, кто в философии. С тех пор я часто бывал здесь. Я исследовал Марокко с таким пылом, словно завоевывал очередную красавицу. Однажды чуть не заблудился в песках, но все же добрался до Танжера. Мне нравились шумные улицы, люди, что говорили на нескольких языках и запахи, окружавшие повсюду. Я влюбился в Танжер снова, хотя у меня не было поводов любить этот город. Долгие годы первая поездка в Танжер была для меня напоминанием, что моя семья могла перестать существовать. Я не понимал, почему все так плохо дома, но ощущал, что давно нет ни былой нежности, ни былого понимания. Родители почти не говорили, как и слуги предпочитали оставаться в стороне, хоть и Ману всегда могла дать нагоняй отцу, но те деньки были уже позади. Мама старалась быть равнодушной, хоть и давалось ей с трудом. Она предпочитала делать вид, что не знает, как отец каждый вечер приходит к Соле. После той ссоры ее охватило словно оцепенение, отчего ее мало волновала обычная жизнь. Она замкнулась в себе, хоть и старалась создать видимость счастья. Мама снова стала рисовать ужасные картины, которые даже Пако с трудом понимал. Они часто ругались на эту тему, а те, кто видел полотна, или восхищался, или же просто уходил. Конечно, все знали причину мрачных красок и рисунков. Давид так же замкнулся в себе. Он ужаснулся своим поступком, когда закрыл Денни в комнате на три дня, наказав Мартине приносить еду раз в день. Мартина хоть и могла ослушаться, но не стала этого делать, потому что почти поверила в слова хозяина, будто сеньора Леорис сошла с ума. Денни смотрела на всех словно дикий зверек, зараженный бешенством, и Мартине становилось дурно от этого. В такие минуты, когда она проходила в комнату и ставила поднос с едой на туалетный столик, Мартине становилось не по себе и порой казалось, будто сеньора броситься на нее с чем-нибудь острым. Ману твердила, что все это от ярости. — Ни одна жена не хочет носить рога, пусть и все мужчины кобели, — твердила Ману. — Да, но она действительно сошла с ума, — мямлила Мартина. — Ты бы видела ее. Не удивительно, что сеньор запер ее. — Это не наше дело, но поживём и увидим, — бросила Ману, продолжая заниматься своими делами. Отец испугался, что Денни уедет в Англию, забрав меня с собой. Ему была невыносима сама мысль об разлуке с семьей. Однако, он не мог порвать с Солой, ведь именно она была причиной столь бурной ссоры с женой. Через три дня он решил выпустить Денни, понимая, если она захочет сбежать, то сделает это и никто и ничто ее не остановит. — Я думаю, что ты многое поняла, — холодно сказал он, когда открыл дверь. — Что я должна была понять? — насмешливо спросила она. — То, что ты мне изменяешь и не собираешься отказываться от этого? Мне надо как и любой жене принять это? — Я не знаю, как в Англии, но в Испании так многие живут. — Еще одно глупое оправдание своей неверности, но Давид словно находился на несущемся на всех порах поезде, и просто не мог с него спрыгнуть. — В Англии, в Штатах, не имеет значение. Можешь делать, что хочешь, — отмахнулась она. Ирене пыталась поговорить с сыном и невесткой, но от этого толку было мало. Причина разлада в семье была не только в Соле, но и еще в том, что горе настолько захлестнуло их двоих, окутав, словно плотное покрывало. Оставалось или принять новую действительность или с ней бороться, и Ирене кое-что придумала, чтобы спасти хоть как-то ситуацию. — Тебе стоит поехать куда-нибудь, — предложила свекровь. — Я не поеду никуда с Давидом, — отрезала Денни. — Даже если он бросит свою подстилку, я все равно его не прощу. — Мне кажется, но в тебе говорят эмоции, а не здравый смысл, — Ирене отложила в сторону шитье. — О чем ты? — Денни с опаской посмотрела на свекровь. — Ты считаешь меня глупой? — Нет, просто я вижу, как тебя снедает злость и раздражение. Но, Денни, все мужчины одинаковые. Они всегда бегут при первой трудности к первой попавшейся юбке, — объяснила Ирене. — Я подумала, но тебе надо уехать. Бери Чарли и отправляйся куда-нибудь на юг. Тебе точно пойдет на пользу. Осенью всегда не так жарко и самое главное в одиночестве проще думать. — Я уеду в Танжер, — спустя время ответила Денни. — Давно хотела это сделать. Только вся проблема в том, что мой отъезд будет потворствовать Соле. — Вот тут я кое-что придумала. Я отправляю его в Мадрид, уговорю поучаствовать в нескольких корридах. Сола не поедет туда, ее там не любят. Пять лет тому назад она увела мужа одного видного политика, а его жена, из очень богатой семьи, устроила так, что перед Солой теперь закрыты все дверь в Мадриде. — Он откажется, — Денни прижала кулак к губам, задумываясь над планом Ирене. Может быть, она все же права и стоит им бросить все? Забыть о Барселоне, той жизни, что была у них здесь, просто отвлечься. Их брак еще можно было спасти, хоть и Денни все меньше в это верила. Она любила и ненавидела Давида за то, что завел интрижку с Солой. Он явно решил, будто она виновата в том, что их дочь родилась мертвой, отчего наказывал её. Денни молчала, предпочтя подождать до нужных времен, чтобы огорошить мужа своим решением об отъезде. Она продолжала играть роль угрюмой жены, а в это время Ирене вела переговоры с сыном, приводя множество доводов о том, что ему непременно надо съездить в Мадрид. Давид не понимал, почему Ирене так спешит, ведь через месяц Рождество и все бои могут подождать до следующего года. В один момент он даже подумал, что мать сговорилась с его импресарио Серхио де Луносом, ведь он твердил о том же самом. Давид рассказал все Соле, и она молча выслушала его. Сола была отнюдь не глупой и понимала — этот ход конем сделала Денни, чтобы отнять у нее Давида. — Ты поедешь со мной? — он поцеловал ее руки. — Нет. Я не могу, — она стыдливо опустила глаза. — Для меня все двери закрыты в Мадриде. Ты можешь остаться. — Мне надо подумать. Серхио снова продолжил уговаривать его на пять коррид в Мадриде, ведь там так хотели увидеть Давида — это барселонское чудо, жемчужины Каталонии. Давид все же не хотел упускать подобную возможность, не то, чтобы он был тщеславен и алчен до денег, но, как и любому тореадору, ему хотелось быть самым лучшим. Сола проклинала его последними словами, когда Давид сказал, что уезжает в Мадрид. Она кричала, в порыве гнева бросала фразы вроде тех, что говорят обиженные жены, чьи мужья собирались уйти к любовнице. — Можешь больше сюда не приходить! Чтобы ноги твоей не было в моем доме! Давид лишь только улыбался на это: он знал, какими порой бывают отходчивыми женщины. Ничего простить его как в множество других случаев. Домой он вернулся поздно, Денни ждала его в гостиной, что было несколько странно. Она уже давно так не делала, предпочитая его избегать. Раньше он всегда с трепетом проходил в дом, зная, что его красавица-жена ждет его. Сегодня все было иначе. — Что случилось? — сразу спросил Давид. — Мы с Карлосом уезжаем. Твоя мама обо всем знает и ничто нас не остановит, — начала Даниэла. — Ты хочешь… — он не смог окончить фразу, уж слишком сильно ныла совесть из-за того, как он обошелся с Денни. — Чтобы ты снова запер меня в комнате? — в комнате повисло молчание. — Ничего не клеится. На время нам надо расстаться. Возможно, после возвращения я подам на развод. — Мы же… — Давид осекся под ее тяжелым взглядом. — Не имеет смысла сохранять то, что сломано, — Денни встала с дивана и отправилась в свою комнату. Давид был обескуражен поступком жены, но пришлось согласиться. Кто знал, что случится с ней в последующие дни. Он сам отвез Денни в порт, посадил на корабль. Они почти не говорили, хотя Давиду многое хотелось сказать. Он лишь только на прощание сжал руку Денни, и поцеловал на прощание ребенка. Мы уезжали в мятежное время. В Испании продолжались политические бои. Новый премьер Испании, лидер радикальной партии Алехандро Леррус [1] был политиком прошлого века, и вовсе не в силу своего возраста. Он самостоятельно пробивал себе дорогу в жизни и сделал имя как блестящий оратор, громивший на митингах церковь. Восторженные массы в его родной Каталонии бурно аплодировали призывам Лерруса жечь церкви и делать из монашек матерей. Мой отец никогда этого не одобрял, но очень многие каталонцы обожали Лерруса. Когда звезда Альфонса XIII закатилась, Леррус перешел на сторону республики и продолжил привычно бичевать церковь. В то же время его отличало трепетное отношение к армии, капралом в которой он некогда служил. Своим недюжинным политическим чутьем он учуял в армейской верхушке будущих сильных людей Испании. Было известно, что перед попыткой путча Санхурхо [2] консультировался с Леррусом. Весь 1932 год Леррус громогласно бичевал «социалистическую революцию», якобы проводимую министрами-социалистами в кабинете Асаньи, особенно досаждая Кабальеро. Леррус, однако, не хотел верить, что ему отводится лишь второстепенная роль — подготовить приход к власти «настоящих» правых сил и в конце концов вернуть в Испанию короля. В стане правых сформировались три основных течения: монархисты, католически окрашенные партии и фашисты. Обе последние тенденции были для Испании новым явлением. Былые хозяева страны на протяжении десятилетий — либералы и консерваторы — настолько дискредитировали себя, что не смогли пережить революцию 1931 года. Многие наиболее одиозные монархисты эмигрировали вместе с Альфонсом XIII. Те, что остались, не оставили надежды вернуть монархию. Раньше у церкви просто не было необходимости в образовании партий для защиты своих интересов: эти интересы охраняло корона. Асаньф ясно показал, что церковь может навсегда лишиться остатков своего влияния в обществе. Пришлось срочно организовывать свои политические силы. Проиграв борьбу за конституцию, католики сразу же поставили целью ее ревизию. Но республика, как таковая, не отвергалась. Католики даже боролись за избирательные права женщин, прекрасно понимая, что этот наиболее религиозный отряд испанского электората поможет разбить республику ее же методами. На миг моей матери эта политическая сила понравилась, ведь она давала то, что давно имели женщины в Англии. Но Пако ее быстро разубедил. Он отрицал религию, считая ее пережитком прошлого, поскольку сама Денни не очень была религиозная и ее воспитывали в англиканской вере, она быстро согласилась с другом. В парламенте тоже шли споры, причем очень жестокие, но именно тогда решалась судьба Испании. Парламентские выборы, в которых впервые в истории приняли участие женщины, закончились победой правых и центристов, вследствие их единства и бойкота НКТ. Благодаря недальновидной политике анархистов, только в Барселоне многие не пришли на выборы, считая это бесполезным занятием. Отец тоже впервые не пошел, решив, что так анархисты не получат мест в Кортесах. Но уже 8 декабря 1933 года, в день открытия кортесов анархисты ударились в другую крайность и подняли очередное вооруженное восстание, главным центром которого была столица провинции Арагон Сарагоса. В ходе как всегда бессмысленной борьбы погибло много людей. Анархисты пустили под откос железнодорожный экспресс Барселона-Севилья, убив несколько пассажиров. В ходе выступления анархистов в некоторых поселках опять был провозглашен «либертарный коммунизм». Снова жгли на площадях кадастровые книги и торжественно декретировали отмену денег и частной собственности. Затем восставшие, не имевшие представления, что делать с завоеванной властью, расходились по домам. Кровавая испанская карусель, казалось, не остановится никогда. 16 декабря 1933 года Леррус сформировал правительство, включив туда своих радикалов и одного агрария. Однако Леррус не мог начать ликвидацию завоеваний Апреля 1931 года сразу же. В самом возглавляемом им правительстве этому воспротивились некоторые министры. Пришлось в марте 1934 формировать новый кабинет уже без левого крыла радикальной партии. И это стало началом ужасного финала.

***

Танжер, 1933 Путешествие до Танжера заняло не так уж и много времени. Всего лишь несколько часов и мы были в невероятно красивом городе. Ману мама с собой не взяла, решив, что сможет справиться сама. Мы были предоставлены сами себе и могли делать что угодно в Африке. Мы прибыли в порт Танжера ветреным днем поздней осени. Далеко позади осталась солнечная и волшебная Барселона, а перед нами лежал незнакомый и ослепительный, полный красок и контрастов город, где смуглые марокканцы в джеллабах и тюрбанах перемежались с европейцами, прочно обосновавшимися здесь или недавно приехавшими. Местное население уже привыкло, что европейки расхаживают по улицам города не замотанные в ткань от макушки до пяток. Европейцы же не относились презрительно к марокканцам и любили бывать в их лавчонках и рынке в поиске свежих овощей и отменной баранины. Танжер, со своим морем, дюжиной флагов разных государств и буйной зеленью пальм и эвкалиптов, с мавританскими улочками и современными проспектами, по которым разъезжали роскошные автомобили с буквами CD: corps diplomatique был точно городом контрастов. Танжер, где минареты мечетей и запахи специй мирно сосуществовали с консульствами, банками, развязными иностранками в кабриолетах, ароматами светлого табака и беспошлинных парижских духов. На портовой набережной навесы колыхались под порывами морского ветра, и вдалеке можно было разглядеть мыс Малабата и побережье Испании, отчего у меня щемило сердце каждый раз, как бывал здесь. Я на всю жизнь запомнил то, как в Бенальмадене на горе Монте-Каламорро, смотрел на другой берег, видя кусочек Африке, такой манящей для меня. Отец обещал, что мы обязательно приедем сюда, но вместо этого мы с мамой приехали вдвоем. Европейцы, обычно в легкой светлой одежде, темных очках и мягких шляпах, потягивали аперитив и листали газеты на разных языках, закинув ногу на ногу с ленивой беззаботностью. Одни из них занимались бизнесом, другие служили в администрации, большинство же предавались праздной жизни. Марокканцы так же все делали без спешки, зная, что их товар обязательно продастся еще до вечера, потому что европейцы такие же ленивые, устраивавшие себе сиесты, словно жизнь в городе начиналась лишь только ночью. Мы с мамой поселись в «Континетале» с видом на порт и рядом со Старым городом. У нас был просторный номер в мавританском стиле, я часто любил разглядывать стены с мозаикой, а мама спрашивала, что я вижу. Ей тоже нравилось проводить время по вечерам в номере, заканчивая наброски рисунков, какие сделала днем. Несмотря на то, что мужчины постоянно звали ее на свидания, и их не останавливали факт замужества и наличие ребенка, мама предпочитала проводить время со мной. Мне нравился наш тесный мирок, где мы могли наслаждаться обществом друг друга, разговаривая на английском, словно два шпиона. Нас целиком захватил водоворот этой жизни, в которой было все что угодно, кроме воспоминаний о жизни в Барселоне. Были часы смеха в номере «Континенталя», где белые занавески колыхались от дуновения морского бриза, когда мама рассказывала о своем детстве и учебе в Бенедене; уроки чтения «Кролика Питера и других историй» [3] под аккомпанемент крутящегося вентилятора; часы живописи под скрип маминого карандаша, когда не стоило ее беспокоить и отвлекать. Были бесчисленные развлечения, не дававшие нам сидеть дома ни днем, ни вечером. Сначала мы проводили время только вдвоем, поскольку еще не обзавелись знакомыми. Порой, когда восточный ветер дул не слишком сильно, мы ходили на пляж у Дипломатического леса, а по вечерам гуляли по недавно проложенному бульвару Пастера, смотрели американские фильмы в кинотеатрах «Флорида Курсааль» и «Капитоль» или сидели в каком-нибудь кафе в Пти Сокко, где европейское и арабское переплетались с необыкновенной изящностью. Однако наша изолированность продолжалась всего несколько недель: город Танжер невелик, мама легко сходилась с людьми, а все в то время, казалось, горели жаждой общения. Очень скоро мы стали со многими здороваться, заводить знакомства и присоединяться к компаниям везде, где бывали, в основном с семейными парами. Мы обедали и ужинали в ресторанах «Бретань» и «Брассери де ла Плаж», а по вечерам отправлялись в «Бар Руссо», «Чатем» или на площади Франции, посещали «Сентраль», где смотрели разные детские спектакли, которые играли пару раз в неделю днем. В один из таких дней мы познакомились с супружеской четой Гонсалу де Альверой и его прекрасной супругой Эленой, которая была на пятом месяце беременности. Они совсем не боялись путешествовать, спокойно оставив шумный Мадрид, чтобы увидеть нечто новое перед тем, как окунутся с головой в родительские отношения. Гонсало и Элена стали мне друзьями на всю жизнь. Они смогли уехать из Мадрида, благодаря английским друзьям, что служили в интербригаде, когда все рыли окопы вокруг города. Они отправились в Танжер, где живут до сих пор, и я всегда останавливаюсь у них, когда приезжаю сюда. Все эти годы мы обменились трогательными открытками или созванивались, чтобы поболтать об жизни. Гонсалу и Элена были молодой супружеской парой: они только недавно поженились, несмотря на то, что их родители были против этого брака. Гонсало был банковским служащим и хорошо зарабатывал, Элена же работала телефонисткой на коммутаторе. После знакомства в «Чатеме» мы часто стали бродить по городу вместе. Элена с мамой говорили о многом, а Гонсалу молча слушал, и когда он уставал от их болтовни, то брал меня за руку и мы шли к морю или же начинали петь. У него был удивительный голос и жаль, что он не стал певцом, но зато он многому научил меня, например, нотам, а еще маме посоветовал учителя по скрипке, которые уже как пару лет перебрался в Барселону. Мы с мамой влюбились в ту жизнь, что у нас была, и лишь временами я скучал по отцу и нашему дому. Когда мама видела грусть на моем лице, то она набирала номер отца в надежде, что он будет в «Ритце» и один. Я говорил с ним недолго, мама же предпочитала ответить на вопросы и отдать трубку мне. Она все еще не могла простить его. — Ты не должна быть слабой, — Элена всегда твердила это маме. — Ты же такая талантливая и сильная. Не отдавай мужа другой женщине. — Он изменяет мне, — с пылом отвечала мама. — Разве это не повод все изменить. Я могу жить где угодно — в Барселоне или Англии. Я смогу прожить с сыном. — Да, но не это же самое важное, — Элена отпила холодного кофе. — Ответь себе ты все еще любишь его? — К чему это? — мама с раздражением посмотрела на новую подругу. — Он сделал мне больно, и ему нет оправдания. Получается, это моя вина, что я не могу родить ребенка. — У вас есть прекрасный одаренный сын, — Элена накрыла ладонь подруги своей. — Думаю, что всему свое время. Да, ты права, что подобные случаи часто убивают брак, но все же… Ты можешь попытаться. Ты поедешь на Рождество домой? — Нет, мы с Карлосом остаемся здесь, — мама огляделась по сторонам. — Так будет лучше. Да и потом вы не собираетесь домой. — Что ж, надеюсь, ты знаешь, что ты делаешь, — Элена замолчала, положив руки на округлившийся живот. Я думал, что все же мы вернемся домой, ведь приближалось Рождество, за ним следовал Новый Год, а потом мое день рождения. Мне казалось, что все эти праздники мы ответим дома в кругу друзей и семьи, но мама решила все иначе. — Все будет так же, как и дома. Даже лучше. Элена сказала, что можно сходить в ресторан, а потом прогуляться по городу, насладившись суетой. Мы купим ель и сделаем сами украшения. Тут столько всего интересного на рынке бывает. Ну, Чарли, не грусти. Но я не мог радоваться. Хоть и мне было почти четыре года, я понимал, что не будет как прежде ничего. В моей душе поселилось опасение, что мама приняла решение навсегда остаться в Танжере, отчего я перестал спать спокойно по ночам и мне начали сниться всякие кошмары. Если бы не инициатива Элены, то никогда моя семья не стала снова единой. И вот сегодня прейдя домой к моим старым добрым друзьям, я снова поблагодарю их за это. После Рождества и Нового Года, несмотря на перегруженные паромы в оба конца, приехал отец.