Жена тореадора

Танжер, 1934 Мы с Лулой снова расстались. Она уехала в Монтевидео на фестиваль танго, а я отправился во вторую часть тура с группой. Расставаться с ней было тягостно, но, с другой стороны, вся жизнь и есть встречи и разлуки. Моя жизнь снова вернулась в прежний ритм. Перелеты, вечный хохот, что раздается в местах нашего прибывания, девушки, толпящиеся в коридорах отелей, где наша команда останавливается. Все же я очень соскучился по этому рок-н-ролльному образу жизни. Наверное, когда мы с Лулой поженимся, то ничего не изменится, и все так же мы оба будем мотаться по свету, потому что в душе мы бродяги. Мы решили, что после того, как окончится тур, обвенчаемся в Англии, а потом снова отправимся куда-нибудь. К сожалению, английское законодательство не позволяет нам построить свой дом любви в Англии, душа налогами. Наверное, когда-нибудь это изменится, но точно не сейчас. Я покидал в этот раз Танжер с легким сердцем. Лула, как всегда, смогла найти верные слова, чтобы мне стало проще ужиться с правдой и прошлым. Она обладала просто потрясающей способностью излечивать души словами, что больше и не оставалось поводов для грусти. Я говорил, почему так относился к Танжеру, хоть и часто бывал здесь. Я помнил, что однажды все могло рухнуть, но все же хрупкий мир не рухнул, и все осталось прежним — мама так и не подала на развод, хотя у нее был повод для этого, и она намеревалась воспользоваться святым правом, что дала ей республика. Для меня жизнь в Танжере была временем открытий. Я немного узнала арабский, выучив несколько полезных фраз. Моему слуху стали привычны многие языки: французский, английский и даже хакетия — диалект марокканских евреев сефардов, основой которого был староиспанский с заимствованиями из арабского и иврита. Я быстро учился, схватывая все налету, и мне было совсем не скучно в Танжере. У нас с мамой появлялось все больше и больше знакомых, и мне уже не хотелось домой на улицу Лепант, где меня ждала Ана. Лишь только иногда на меня накатывала хандра. Все же я был очень привязан к отцу и мне хотелось к нему. Но это было лишь в краткие мгновения. В основном перед сном на меня накатывала подобная грусть, она нависала надо мной как облачко и быстро рассеивалось, словно я и не думал о том, как отец перед сном читал мне сказки. Я узнал в Танжере, что в Европе некоторое время назад была большая война, а в Германии у власти стоял некий Гитлер, которого одни превозносили, а другие ненавидели; а ход истории порой вынуждал людей, некогда живших благополучно и безмятежно, бежать куда глаза глядят, спасая свою жизнь. Мне исполнилось тогда четыре года и я быстро оказывался под впечатлением разных историй. До этого разговоры взрослых были для меня чем-то незначительным, суетой, что крутилась рядом со мной, нарушая мое спокойствие. Теперь же я начинал кое-что понимать. Разговоры о Гитлере меня так впечатлили, что я подолгу не мог уснуть. Он казался мне каким-то чудовищем, хотя тогда у него совсем не было планов захватить всю Европу, уничтожив многие народы. Но моя детская интуиция подсказывала, что этот Гитлер очень плохой человек. И еще я с горечью обнаружил, что в любой момент и без видимых причин все кажущееся нам незыблемым может внезапно пошатнуться, лишиться устойчивости и разрушиться. В отличие от остальных сведений — об окружавших нас людях и их нравах, о европейской политике и истории — эти знания пришли ко мне не из чужих рассказов: я приобрел их сам, на собственном опыте. Не помню, в какой момент это произошло и с чего именно началось, однако постепенно я стал осознавать, что отношения в моей семье меняются. В моей жизни больше не было место отцу. Он приехал после моего дня рождения, когда мама купила большой торт, пригласила гостей, и мы на берегу моря с нашими новыми друзьями отпраздновали это событие. У меня появилась подружка Беатрис Сальеро. Она была старше меня на два года, и постоянно рассказывала всякие небылицы, порой до чертиков пугая меня. Ее мать красавица Сира Сальеро постоянно ругала ее за это. Сира и Беа, так же как и мы с мамой, бежали в другой мир, наверное, желая оттянуть момент неизбежного распада их семей. Только отец Беа бил свою жену, мой же никогда не делал этого. До моего слуха долетел мягкий голос: кто-то пытался меня разбудить, и с невероятным усилием мне удалось приоткрыть глаза. Перед моим взглядом предстали две фигуры — сначала расплывчатые, но потом принявшие более четкие очертания. Одна из них принадлежала мужчине, чье лицо, все еще довольно размытое, показалось мне смутно знакомым. Второе — моей матери. Именно ее голос я слышал отчетливо несколько секунд назад: — Какого черта, он сейчас спит! Подожди до утра! — Карлито, — я все же смог разлепить глаза. Надо мной склонялся отец. Я не верил в это, настолько все казалось нереальным. — Папа, — я протянул к нему руки, не сразу понимая, что говорю на английском. Мы с мамой постоянно беседовали на ее родном языке особенно если оставались наедине. — Я так рад видеть тебя, — он прижал меня к себе, целуя в щеку. Я ощутил, как в нос ударил аромат его одеколона и морской соли. — Ты скучал по мне? И тут я замялся. К тому времени я все реже и реже вспоминал об отце и наших ритуалах, мой мир теперь сжался до нас с мамой. — Да, — все же ответил я. — Ладно, спи. Я не мог спать, тем более я слышал, как родители говорят, хоть они и пытались делать это тихо, все равно повышенные интонации скользили во многих их фразах. Они опять ругались. — Я заберу сына с собой, — сказал Давид. — С чего бы это? — возмутилась Даниэла. — Я имею полное право на это, — Давид схватил ее за руку притягивая к себе. — Так что не смей мне противиться. — Да пошел ты к черту! — громко сказала она. — Это мой сын, а тебе пусть кто угодно рожает детей. Раз я такая бракованная, и тебе проще спать с Солой, то просто отпусти нас Карлосом. — Я не был с Солой, — последовал ответ. Денни высвободилась из хватки мужа. — Потому что твоя мать хитрее и мудрее твой озабоченной Солы, — Денни специально подчеркнула, что Сола принадлежит Давиду. — Так что вы ничего не поняли. — Я приехал за тобой, но судя по тому, как ты меня встретила, то я уеду только с сыном, — Давид сделал шаг в сторону спальни. — Только через мой труп, — Денни преградила ему путь. — Хватит уже ломать комедию, — Давид зло посмотрел на жену. — То есть это я опять во всем виновата? Ты бы мог просто поделиться со мной своими переживаниями, а вместо этого ты отправился к Соле! — Она уже больше не сдерживала свою злость. — Выходит, я ничего для тебя не значу! — Я не должен был так поступать, но и ты пойми меня… — Ничего я не хочу понимать! — отрезала она. — А теперь выметайся из моего номера. И больше я не хочу видеть тебя. — Неужели, ты больше не любишь меня? — поинтересовался Давид, пытаясь спрятать страх. — Нет, не люблю, — но он слишком хорошо знал Денни, и понял в какой именно момент она ему врет. Конечно, Денни сейчас лгала, но обида в ней была сильнее того, что было между ней и Давидом когда-то. — Хорошо, — он взял шляпу и ушел. Я слышал, о чем они говорили, понимая, что родители снова ругаются. Раньше я плакал из-за этого, всячески скрывая слёзы от Ману или Ирене. Никто не должен был знать, что на самом деле происходит со мной, мне так хотелось, чтобы они снова помирились, но когда я замечал боль и грусть в темных глазах матери, то мне становилось не по себе, и все мои желания и мечты превращались в прах. Через некоторое время у меня не осталось больше слез, я перестал плакать, меня стали посещать воспоминания, проплывая передо мной медленной вереницей. Мне казалось, будто они проникают через дверь, находившуюся в глубине этой огромной, залитой лунным светом комнаты, где не было рядом Ману или Аны. Это были ожившие призраки, большие и маленькие, существовавшие сами по себе, независимо от моей воли: они тихо подкрадывались, забирались ко мне на кровать и, проникая в уши, под ногти, в кожные поры, добирались до мозга, чтобы безжалостно мучить его образами, которые мне бы хотелось вычеркнуть из памяти навсегда. Потом, когда воспоминания все еще продолжали являться ко мне, но их присутствие было уже не столь болезненным, во мне проснулась неодолимая потребность анализировать: объяснить и осмыслить все события, произошедшие со мной в последние месяцы. Я делал это на детский лад, как мог, приходя к своим выводам, возможно, неправильным и однобоким. Этот период раздумий был самым трудным, самым мучительным. Я не мог бы с уверенностью сказать, сколько он длился, однако мне точно известно, когда он закончился: ему положил конец один неожиданный визит. Ко мне пришла Элена. Она заметила, что со мной в последние дни с тех пор, как в Танжер приехал отец начало происходить нечто странное. Мама не хотела его видеть, а он продолжал нас преследовать, то ли желая с ней поговорить, то ли собираясь меня выкрасть у нее. У мамы развилась паранойя, ей все казалось, что меня заберут у нее, ведь по испанским законам, я должен остаться с отцом. Моя мать ничего по сути не имела за душой. Она тратила деньги, которые дал ей Мэттью, и те, что были у нее от продаж нескольких картин. Мы могли с ней позволить жить себе так, как хотели. Конечно, самым лучшим решением всех проблем было уехать в Англию и там добиться развода. По сути Денни была в ловушке; и она это понимала. У нее было не так много возможностей по жизни, и самый простой путь, чтобы избавиться от страха все потерять — помириться с мужем. Да, я боялся разлуки с матерью. Наша связь всегда была настолько крепкой, что даже спустя годы ее никто не мог разорвать. Она была последним человеком, кого я видел перед тем, как покинул родную Барселону. — Не стоит тебе бояться, — Элена положила руку на мой лоб. — Не надо так переживать. — Я не боюсь, — просто сказал я. — И не надо, — она улыбнулась. — Если что-то и должно случиться, то это неизбежность. Хотя очень многое в своей жизни мы можем исправить, потому что наша жизнь в наших руках. Знаешь, тебе стоит поговорить с мамой и объяснить ей, что ты хочешь, чтобы твои родители помирились. Я не особо был уверен в том, что она станет меня слышать. Мама в последние пять дней ходила мрачнее тучи. Я все же набрался смелости, подошел к ней, когда она рисовала карандашом, изображая какой-то странный мир рыб и цветов. Она всегда рисовала в некой странной манере, расширяя привычные границы, не терпя простоты и отсутствие смыслов. — Что ты хотел, Чарли? — спросила она. — Я подумал, может быть, нам вернутся с папой домой? На миг мне показалось, что она смотрит на меня с яростью, но в ее темных глазах скорее читалось недоумение. Она отложила в сторону карандаши и взяла меня к себе на руки. Мама прижала мою голову к груди, и я ощутил запах ее дурманящих духов. Она поцеловала меня в затылок и запела. Одну из колыбельных, что в детстве ей напевала няня. — Я бы с радостью, но… — она осеклась, не зная, что и еще ей сказать. — Я соскучился по дому… — протянул я. — Хорошо, я подумаю, — согласилась она. После этого я стал лучше спать. Мне больше не снились страшные картинки будущего, где моя расколотая семья превратилась в рваное полотно счастья. Мне не хотелось, чтобы моя жизнь стала такой же, как на картинах мамы. Утром через пару дней после этого разговора я услышал, как отец пришел к нам в номер. Мама начала говорить, но голос ее не звучал мягко или дружелюбно, скорее он был настороженным. — Так зачем ты позвала меня сюда? — Давид положил шляпу на консоль. — Что ж, нам надо кое-что решить. Карлос хочет домой, и ему и правда будет лучше дома. Но я вернусь с тобой только при нескольких условиях. — Тебе не кажется неуместным выставлять мне ультиматум после того, как ты сговорилась с моей матерью и сбежала от меня чуть ли не на край света? — Тебе не кажется, что это именно ты не в том положении, чтобы говорить со мной в подобном тоне? Если бы ты не таскался за этой потаскухой, то все было хорошо. Так что не смей вообще говорить со мной в подобном надменном тоне, словно ты прав, а я преступница! Иначе я уеду в Англию, и ты ничего с этим не сможешь сделать. — Что ты хочешь? — холодно спросил Давид. — Что я хочу? — передразнила она его. — Для начала я хочу, чтобы ты порвал с Солой. — Если я не сделаю этого? — Значит, ты любишь ее, — Денни закатила глаза. — В любом случае ты должен порвать с ней, иначе ничем хорошим это не кончится. — Что ж… — Давид сел на кровать. — Что еще ты хочешь? — Больше я ничего не хочу, — Денни нахмурилась. — Я делаю это ради сына, а не тебя. Понятно? — Определенно понятно, — согласился Давид. — Тогда мы уедем послезавтра, — в конце сказала Денни. — Это означает, что мы помирись? — в голосе Давида послышалась надежда. — Ты думаешь, что после всего, что было, я так просто прощу тебя? — она тихо засмеялась. — Я больше не та восторженная наивная девочка, которая влюбилась в тебя, решив, что с милым рай в любом месте. Теперь мы с тобой просто живем под одной крышей и больше — ничего. — Ты жестока, — отметил Давид. — Любой человек заслуживает прощения. — Но ты его пока не заслужил, — Денни пригладила волосы, ощущая, как волнение все больше и больше растет в ней. На самом деле она так и не думала, но Денни боялась, что, простив Давида так просто и так легко, он снова также поступит с нею. Она была слишком мудрая, чтобы сделать сразу же несколько ошибок, и хоть она до сих пор была влюблена в Давида, то предпочитала сохранять трезвый ум. Один из эффектов любовного ослепления состоит в том, что ты перестаешь замечать, что происходит вокруг. Для тебя больше ничего не существует. Любовь заставляет концентрироваться лишь на одном единственном человеке, который заслоняет собой весь остальной мир, и ты живешь словно внутри скорлупы и не видишь, что происходит совсем рядом, перед твоими глазами. Любовь порой бывает спасением, а иногда ядом. Мы вернулись домой, но теперь каждый был сам по себе, и я сразу же ощутил грусть, желая вернуться снова в Танжер, где остались друзья. Но я никому это не сказал, надеясь, что лодка любви снова поплывет по голубому морю спокойствия. Наверное, можно было подумать, что мир в нашей семье не наступит. Но однажды — спустя много месяцев — коррида дала отцу билет в жизнь, она же подарила возможность все вернуть на прежние места. Не зря часто говорят, что не было бы счастья, да несчастье помогло.