Жена тореадора

Виндзор, 1935 Какой был удивительный контраст между весной 1935-го и весной 1939-го. Я сразу почувствовал разницу, когда оказался снова в Англии спустя много лет, словно сама природа понимала, что твориться в этом лживом и прогнившем мире. В ту весну 1935-го — Лондон цвел так, словно все деревья решили распуститься одновременно. Город и пригород просто утопал в нежно-розовой пене, а тонкий аромат разносился по всей округе, наполняя день радостью и любовью. Весной 1939-го все было иначе: лили дожди, город казался серым пятном на карте, где не было ни одного яркого цвета, способного погасить поселившуюся в душе меланхолию. Всего лишь четыре года отделяли меня от пятилетнего мальчишки с душой исследователя. Теперь я был девятилетним парнем, похожим на дикого зверька. Оказалось, годы не щадили никакого. В ту весну я впервые оказался в Виндзоре. Дом тети Линды и дяди Спенсера был очень старым и нуждался в большом ремонте, но они оба не унывали и наметили обширный план по обустройству особняка, построенному при королеве Виктории. Когда-то здесь жил один известный юрист, он был счастлив со своей женой и Карнеги-Хаус стал центром их мира, а потом муж овдовел и забросил дом. Детей у них не было, прочих родственников тоже. Две сироты в этом несправедливом мире пытались построить свой райский уголок, где можно было спрятаться от штормов, возникавших за пределами их убежища. Но красивая сказка разбилась о скалы бытия, и вот спустя тридцать лет после того, как хозяин дома навсегда оставил свой дом, Линда и Спенсер приобрели его, чтобы создать свой оплот. Помните, я рассказывал про то, как Спенсер и Давид спорили о приходе Гитлера к власти? Линда и Спенсер, словно чувствовали: прежний мир скоро рухнет, не устояв под натиском зла и лжи, что создали политики, невидящие ничего дальше своего носа. Все и правда менялось вокруг, но ветер дул еще не так сильно. Пока не было громких побед фашистов, но многие уже начали задумываться о происходящем. 18 марта 1935 года Германия официально в одностороннем порядке денонсировала Версальский договор. Гитлер больше не собирался соблюдать условия унизительного мира, считая, что Германия достойна большего. Конечно, в правящих кругах Великобритании возникло стремление заключить с Германией морское соглашение, которое хоть как-то уравняло бы развитие военно-морских сил. Империя не хотела терять свои позиции в мире, перестав являться владычицей морей при этом. Я помню ажиотаж, что царил везде — все ждали приезда немецкой делегации, словно это было событие века и ничего другого никто не мог обсуждать. Мои родители, дядя и тетя тоже были вовлечены в политические споры. Отец больше не выражал равнодушия, говоря, что Германия очень далеко — наверное, понимая, что испанская военщина поднимала голову, пытаясь вернуть прежнюю Испанию, которой они всегда преданно служили. Дядя Спенсер постоянно напоминал отцу, что настал тот день, когда все заговорят о Гитлере и неважно в какой стране люди будут находиться. Мама, привыкшая к разговору о политике, тоже активно включалась в беседу, одна лишь Линда не понимала, чем это все так взбудоражены. — Я вам говорю, что Гитлер не остановится на этом. Вот сегодня он начал вооружать армию, а завтра нападет на ближайшего соседа. Я читал его «Майн кампф», он, кажется, ненавидит всех, кроме немцев. Думаю, что Польша первой попадет под раздачу. — Зачем ему это? — спросил Давид, откидываясь в широком кресле, делая глоток остывшего чая. — Думаю, ему нужно укрепить свою страну. — Таким, как Гитлер, всегда будет мало, — отметил Спенсер. — Такие люди не остановятся на чем-то одном и всегда будут прикрывать свои амбиции величием или еще чем-нибудь. — Поверь мне, у нас в Испании хватает горячих голов. Их называют фалангистами, их много кто поддерживает, но только вся беда заключается в том, что они никогда не окажутся у власти. И знаешь почему? У нас помнят разные разделы власти, и не всегда они оканчивались в пользу народа. — Давид поставил чашку на подлокотник. — По мне все это лишняя паника. Пока. — Если все было иначе, то мы бы никогда не стали искать соглашения с немцами, а если верить слухам, то оно будет. — Денни грустно улыбнулась. — Дорогой, Испания давно перестала быть великой империей, и, возможно, ее не интересуют все эти европейские дела, но Англия сейчас не в лучшем состоянии. Мы должны много денег Штатам, а колонии становится все сложнее удержать. Вспомни, что случилось, когда Испанская империя начала закатываться, все только и ждали, когда можно будет посадить своего человека на трон. — Да, но сейчас на дворе не семнадцатый век, — парировал Давид. — Да, но с тех пор кое-что не изменилось. Проигравшие всегда будут хотеть реванша, — Спенсер положил стопку газет на диван. — Никто не готов отказаться от войны. Тогда мне казалось, что война — это нечто далекое. То, что никогда не наступит. Никто не думал, что уже в июле 1936-го в Испании начнется кровавая бойня, когда брат пойдет на брата, и важно будет лишь одно — какое будущее Испании ты выбрал. — Ты так говоришь, будто Англия неспособна сопротивляться. — Линда взяла поднос с кофейного столика. — У нас никудышное правительство, и мы все это знаем, — Спенсер отвернулся, смотря в окно. Легкое дуновение ветра развевал почти невесомый тюль как паруса корабля. Солнечный свет плавно лился по зеленым листам цветов, ковру и зеркалам. Сегодня был просто прекрасный день, чтобы выйти в сад и провести вечер, занимаясь разными делами, отдыхая при этом душой и телом. И никто больше не хотел говорить о Гитлере, который жаждал вернуть имперское величие Германии, о Муссолини, желающему восстановить границы Римской империи, о Салазаре, что строил «новое государство». Не хотелось вообще говорить о том хаосе, что начал медленно овладевать миром. Еще никто толком не пришел в себя после кризиса, обрушившегося из Америки, как чума, меняющий облик Европы. Тогда мы мало над чем задумывались. Нам, детям, просто не было дело до этого всего, а наши родители… Кто как относился к событиям в мире. Однако, в ту весну и начало лета мы просто радовались жизни. В Виндзоре было необычайно красиво. Весь тихий городок был тронут белой пеной, словно невеста утопающая в многочисленных кружевах и оборках. Улицы несколько пустовали, потому что начался сезон отпусков и многие отправились в Европу или Шотландию. Мы же были чудаками, которые решили остаться в городе, чтобы провести отпуск именно здесь. Мы с Лоттой и еще несколькими детьми постигали мир, словно ученые в лаборатории. Нас интересовало все: начиная от местной архитектуры до цветов, росших на зеленых полях, словно пестрое море, переливающиеся от порывов ветра. Мы любили хорошую погоду, а когда начинали лить дождь, то все пробирались на чердак в Карнеги-Хауса, где я рассказывал сказки, какие помнил. Никто и никогда не слышал этих замечательных историй про Сида [1], который мог бы стать королем, но отказался будучи совсем нетщеславным человеком; я пугал рассказами про Дипа, Мамуров и Песента [2]. Только кузина Лотта оставалась спокойной, ведь тетя Линда давно поведала ей многие истории. Остальные начинали пугаться, но потом начинали делиться своими историями. Так смешивался испанский фольклор с английским. Наверное, мы могли бы создать свою мифологию, но тогда никто из нас не был способен сделать это. Когда пройдут годы, и почти многие мои сверстники начнут увлекаться философией и мифологией, фэнтези и музыкой, то это так напомнит мне то лето. Отголоски того счастья я до сих пор слышу в разной музыке, и меня всегда наполняет такой свет, что на миг мне кажется — я снова с родителями. Когда я включаю новую пластинку, то отпускаю на миг все свои проблемы и грусть, не зря говорят: самое счастливое время жизни — детство. Мы были как мальчик по имени Дуглас [3], который думал, что вино из одуванчиков должно хранить в себе текущее время, те события, которые произошли, когда вино было сделано: «Вино из одуванчиков. Сами эти слова точно лето на языке. Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылке лето». Только мы с кузиной Лоттой пытались сохранить лето в гербарии. Мы брали любимые книги и прятали между страниц разные цветы и листья. Спустя пять лет в военную весну, когда Гитлер быстро снимал сопротивление европейских государств, я взял одну из книг с полки, обнаружив там листья и цветы, и мое лицо озарила улыбка. Наверное, все же Дуглас был прав и весну с летом можно поймать. Мы были счастливы, и я знал это. Каждый день был ни похож на другой, мне так хотелось, чтобы так было вечно. По вечерам, когда отец рассказывал очередную сказку, я не хотел его отпускать. Наш ритуал не исчез даже тогда, когда он был с Солой, просто не каждый день отец заходил ко мне в спальню. Меня охватывала тоска и грусть, и порой часами я смотрел в потолок, пытаясь представить, как на нем зажигаются и гаснут звезды. Я боялся потерять все это, остаться без сладкого рая, каким окружили мои родители. Чтобы вы не подумали, какие бы ярлыки на них ни навешали, но они были удивительными людьми. С того мига как я приехал в Англию и до шестнадцатилетия, мне не хватало материнской ласки и крепкого словца отца. Я рос с детскими травмами, о каких мало, кто догадывался, наверное, поэтому я так рьяно стал заглушать пустоту с помощью секса и наркотиков. Все эти годы я пытался забыться в ярких ощущениях, где я снова оказывался в это время, когда был по-настоящему счастлив. Иногда я корю маму, а первое время кричал в темноту, проклиная ее за то, что она посадила меня на поезд, а сама осталась в Барселоне. Став чуть взрослее я даже стал ее ненавидеть за то, что она оставила меня. Я был порой эгоистом, совсем не понимая, почему она сделала это, а потом мне попалась «Пена дней» Бориса Виана, и я осознал, что иногда ради любви люди делают самые ужасные вещи, идут на всякие жертвы, хватаясь за спасительную ниточку. Несмотря на всю ту боль, что случилась во временной пропасти от рождения Мария-Кристины и до той трагичной корриды, когда мой отец мог умереть, родители любили друг друга. Я боялся все это потерять, но этот миг все же наступил. Как бы мне больно ни было, но я должен простить маму за тот выбор, что она совершила совсем не задумываясь и не оглядываясь ни на кого. Я должен ее отпустить и двигаться дальше, ведь только так смогу быть счастливым. Лула ждет ребенка и мне пора стать мудрее. Мама, я прощаю тебя за то, что выбрала тогда отца, а не меня… А мои сумбурные воспоминания снова возвращаются в начало лето 1935-го.

***

Никто не хотел уезжать. Это было так трудно сделать, но больше мы не могли оставаться в Англии. Отец себя чувствовал намного лучше, чем до этого. Он уже почти не хромал, пусть и порой у него болела нога, особенно, когда на город опускалась занавеса туманов и дождей. Поездка в Англию пошла ему на пользу, да и их браку. Все острые углы сгладились, а обиды ушли, пусть и иногда прорывалась злость и разочарование. Но мама лишь несколько раз упрекнула отца за связь с Солой, а он ни разу не произнес имя Серхио Медира во время ссоры. В последний вечер взрослые устроили ужин в саду. В старой обветшалой беседке, увитой плетистыми розами, мы накрыли стол, открыли бутылку вина, а потом начались разговоры. — Чарли, детка, — мама наклонилась ко мне. — Иди пока, погуляй. — Опять будут взрослые разговоры! —Я надул губы. — Да, — она улыбнулась. — Только не уходи далеко. Ману, присмотри за детьми. Ману только привыкла к Англии, ко всему, что окружало ее, и вот ей снова надо было возвращаться домой. Мы всегда обманывали ее, чтобы сбежать подальше от пристального внимания моей няни, после чего нам всегда доставалось, но Ману долго не ругалась. Мы пошли по освещенным дорожкам ближе к дому, и стали играть, как вдруг услышали рев машины. Кто-то приехал, и все насторожились. Лотта услышала голос Сары и шикнула на меня, словно я оцепенел от страха, но это было не так. Сара и Мэттью пошли к нам. Лотта потянулась к деду, а я остался в стороне. Для меня была всегда загадкой моя вторая бабушка. По сути, я знал лишь одну — Ирене, и другой мне, по сути, не надо было. — Чарли, сладкий, подойди ко мне, — попросила Сара. Ману подтолкнула меня, не оставляя путей отступления. — Я ни могла не попрощаться с тобой. Ты будешь скучать по мне? — Не знаю, — выдохнул я. — Вот уж сорванец какой. Вы бы поучили его манерам, — обратилась Сара к Ману. — Бабушка, она не понимает по-английски, — напомнил я. — Я и забыла, что твоя мать совсем не умеет выбирать прислугу. — Сара взяла меня на руки. — Дети, пойдемте. Мы последовали за ней и дедом, возвращаясь ко столу. Взрослые оживлено о чем-то говорили. Спенсер, Давид и Денни курили, а Линда положил голову на плечо мужа, смеялась над какими-то шутками. Они не обсуждали политику, а разговаривали о кино, ставшим таким популярным в последние года. — Неужели, мы с отцом недостойны того, чтобы нас пригласили на ужин? — Сара поставила меня на пол. — Я думала, вы приедете завтра на вокзал. — Денни стряхнула пепел с сигареты. — Чтобы поговорить пять минут до отбытия поезда? — возмутилась Сара. — Дорогая, ты настолько меня не любишь, что делаешь все, чтобы я меньше общалась с тобой и внуком? — Дело не в этом, мама! — возразила Дени. — Ты сама много нас навещала. Я понимаю, что тебе не нравится Давид, но я тут при чем. Но ты даже не пыталась узнать зятя. — А что тут узнавать? — возмутилась Сара. — Я уже знаю про то, что скрыла от меня. Ты потеряла ребенка во второй раз, а твой непутевый муж изменил тебе, и после всего ты еще посмела приехать с ним. — Господи, — Линда закатила глаза. В любом случае это ужасная сцена должна была произойти, но Линде казалось, будто они избежали скандала. То, что их мать эгоистка они с Денни знали с юности, и ничего с тех пор не изменилось. — Ты на ее стороне? — спросила Сара. — Дорогая, — Мэттью понял, что пора как-то потушить разгоравшийся конфликт. — Давай, хотя бы в этот вечер забудем обо всех распрях и просто проведем вечер в кругу нашей семьи. Неужели, это так сложно? — Нет, но я… — Вот и славно. Ману, принесите еще два прибора, — попросил Мэттью. — Давайте просто поговорим о музыке. Перед смертью Сара сказала мне, что очень жалела о том, как прошел тот вечер. Она так и смогла поговорить с Денни, сказать ей, как сильно любит ее. Слова так и остались не озвученными, застряв в темноте, затерявшись в потоке событий и новостей. Сара и Денни расстались на очень печальной ноте, а потом они больше никогда не увиделись. — Ба, она тебя простила бы. — Я сжал ее руку, ощущая, как ее пальцы слабо удерживают мои ладони. — Она любила тебя. — Так и ты прости ее, — прошептала она. — Все уже в прошлом. Жить надо ради живых. Она умерла у меня на руках, но я так и не простил маму. Злость продолжала клокотать во мне, не стихая еще много лет. Но в то начало лета 1935 — я совсем не думал об этом. Никто не знал, что через год все изменится до неузнаваемости. А мы подбираемся к самой непростой части моей истории.