Жена тореадора

Барселона, 1935 Мне было десять, когда я сломал руку. За окном постоянно тарахтели самолеты люфтваффе, совершая беспощадные налеты на Лондон и другие города. В Виндзоре не было пока ни одной разорванной бомбы, но гул ночных тревог доносился и до нас. Моя кузина Лотта боялась, что однажды бомба все же упадет на наш дом, и мы все окажется под обломками дерева и камней. Кажется, я был единственным в доме, кто не боялся налетов. Я привык к этому за три года беспощадной войны, научившись различать модели самолетов. Помню однажды, немцы случайно сбросили бомбу в поле, она не разорвалась, и так и осталась лежать, пока не приехали саперы. Все дети с нашей улицы не подходили к воронке, боясь, что там еще остался кусочек бомбы и она может рвануть. Дважды в одно место снаряд никогда не попадет, как и молния, и, конечно, я не боялся подойти к краю ямы. Было темно, корни деревьев сильно выворочены, кругом кочки. Я упал, когда пытался выбраться из ямы. Все затаили дыхание, ожидая, что вот именно сейчас случится нечто страшное. В тот момент я и сломал руку. Это было не самое лучшее время ходить с гипсом, но мне пришлось вынести все муки лишения свободы действий и неудобства. Тетя Линда ничего не сказала по этому поводу, она просто поджала губы и отвела меня к доктору Герберу. Он наложил мне гипс, сказав, что мне повезло и перелом всего лишь в одном месте. В тот момент, когда доктор Гербер и его хорошенькая медсестра София делали мне гипс, я вспомнил, каким был отец, когда вышел из больницы. На той злосчастной корриде бык был безжалостен, но все же судьба оказалась благосклонной к отцу и он остался жив. У него была сильно сломана правая нога и левая рука, и, к счастью, худшие прогнозы врачей не оправдались. Когда ему стало чуть лучше, и гипс сняли, то мама решила увести нас всех в Англию, подальше от барселонской суеты, разговоров о политике. В те дни в Испании, как всегда, не было спокойно. Почти весь 1935 год основные политические силы страны боролись вокруг последствий астурийской эпопеи. Главным вопросом был спор относительно того, какому наказанию следует подвергнуть участников революции. Конечно, правые хотели примерно наказать рабочие организации и предлагали не скупиться со смертными приговорами. Однако, помиловав только что Санхурхо и его соучастников, правительство не могло просто и с легким сердцем расстреливать мятежников другой политической ориентации. Тем более, что общественное мнение явно склонялось в их пользу. — Я бы их точно казнил, — как-то сказал Давид. Несмотря на гипсы, он ходил по дому пусть и с тростью, но предпочитал превозмогать боль и все неудобства. Денни почти всегда была рядом с ним, тем более она окончила университет, получив диплом с отличием. — По-моему, это очень жестко. Может быть, лучше тюремный срок, — ответила Денни. — Дорогая, в Испании все не так, как в Англии. В этой стране всегда нужно править так, чтобы рука не дрогнула. — Времена инквизиции прошли, — продолжила Даниэла. — Порой я очень жалею об этом. Они только и делают все, что раскачивают страну. Сильное дерево никогда не упадет, как его ни качай, а вот гнилое точно легко свалить. — Ты хочешь сказать, что Испания гнилая? — решила уточнить Денни. — Я признаю, что моя страна не идеал и что политики ее главная беда, — ответил Давид, садясь обратно в кресло. Тем не менее на первых порах подавление восстания было использовано для начала давно назревавшего, по мнению реакции, социального реванша за 1931 год. Были закрыты левые газеты и штаб-квартиры социалистов, коммунистов и НКТ, запрещены все демонстрации. Но уже 5 ноября правительство было вынужденно помиловать главу каталонской полиции Перес Ферраса, заменив ему смертный приговор тридцатилетним лишением свободы. — Хоть что-то хорошее случилось, просто сказал Давид. — Да, но ты был за смертную казнь, — напомнила Денни. — Я был за то, чтобы казнили всех, кто устроил мятеж в Аустурии, а не Каталонии. Мы давно сыты Мадридом, вот они и получили то, что получили, — Давид выключил радио, которое теперь часто работало в доме. Все хотели знать, что точно твориться за окном. Министры-сэдисты были недовольны такой мягкостью, на затем Хиль Роблес [1] решил, что не стоит ссориться с радикалами по мелочам, а необходимо, наконец, отменить основные реформы Апрельской республики пока левые еще не оправились от поражения. Но последствия восстания властно диктовали кабинету министров повестку дня. 28 декабря 1934 года Асанья, признанный судом невиновным, вышел из тюрьмы. У нас дома по этому случаю решили открыть бутылку винтажного вина, пусть и отцу нельзя было много пить. 15 февраля 1935 года трибунал в Овьедо вынес 20 смертных приговоров участникам революции в Астурии, в том числе и вождю повстанцев Гонсалесу Пенья [2], который был арестован 3 декабря 1934 года при попытке бежать в Америку. 29 марта 1935 года правительство под давлением общественного мнения помиловало осужденных, также получивших вместо пули 30 лет тюрьмы. СЭДА, которую крайне правые стали уже просто высмеивать за кротость по отношению к ненавистной республике, в знак протеста ушла из Правительства. В марте вся наша семья решила уехать в Англию, в Барселоне осталась только Ирене, побоявшись бросить дом на улице Лепант без присмотра. Мы провели в Англии всю весну и начало лета, совсем не желая возвращаться в Испанию, где вроде бы сникли споры, но все это было больше похоже на затишье перед долгой бурей. Все готовились к предстоящим выборам, и пусть до этой даты было целое лето и осень, политические дебаты продолжались снова и снова. Каждая сторона надеялась, что именно ей удастся перетянуть на свою сторону народ. — Не торопитесь домой, — сказала Ирене, стирая слезы. — Хорошо отдохните, в последние время чего только плохого с вами не случалось. — Хорошо, — Давид наклонился к матери, целуя ее в щеку. — Обязательно звони нам, если что случится, я потом оплачу все счета. — Не думай ни о чем, — прошептала Ирене на ухо сыну. — Я все решу. Странная она… жизнь. Я всегда мечтал, чтобы у меня были сестра или брат. Мне большего никогда не было надо. Только сейчас, когда мы с Лулой приехали после свадьбы в Испанию, я смог увидеться со своей сестрой. В ту весну, когда Денни и Давид уезжали в Лондон, у Солы родилась здоровая девочка, которую назвали Анхелес Росарио. В нашей семье никогда не говорили об этом. Да и мама явно ничего не знала, иначе бы она никогда не простила отца. В самом городе тоже никто ничего не знал, потому что Ирене смогла уладить этот вопрос и ей стоило большого труда, чтобы правда так и осталась погребенной под пеплом времени и лжи. Я узнал об этом лишь тогда, когда перебирал письма в архиве, где хранилось множество свидетельств о жизни Барселоны. Мне попалась стопка писем, которые Сола писала Давиду, отправляя с посыльными, опускавшему новый конверт в ящик. Эти письма находила Мартина и складывала в своей комнате в старенький чемодан. Когда окончилась война, то эти письма попали в архив, как и многие вещи из нашего дома, как свидетельство прошлой мирной жизни, э в Барселоне. Почти все бумаги были сохранены, потому что моя семья была ярким представителем богемы. На долгие годы на архив был наложен гриф секретности, и все убрали подальше от позорной власти Франко. Начальник архива Пабло Косса был знаком с моей семьей, и посчитал, что не позволит Франко или кому-либо другому выжечь имя Давида из истории Барселоны. Давид ничего не знал о том, что Сола пишет ему почти каждую неделю, пытаясь достучаться до него. Она потеряла его, и уже навсегда, но была полна бешенства и отчаяния, раз он оставил ее, когда у нее появился ребенок в чреве. Сола оказалась в ловушке, и даже в прогрессивные взгляды, возникшие в обществе в те дни, не могли спасти ее от позора. Ирене пошла к Соле навстречу после того, как она явилась к Давиду в больницу, пытаясь ухватиться за толику любви в его душе, что наверняка еще осталась. Сола кричала, проклинала его, но Давид решил, что все же останется с Даниэлой. Как бы больно ему не было оттого, что, казалось, верная жена изменила ему, решил — лучше попытаться спасти брак. Тем более, он любил Денни, до сих пор отчаянно нуждался в ней и осознал, что зря наказывал ее за мертворожденную дочь. К тому же сама Даниэла сделала шаг к нему, пообещав все забыть и просить его. Да и почему-то Давид был уверен, что Сола бросила бы его при первых же трудностях, а Денни бросила все силы на то, что найти самых лучших ортопедов, массажистов и терапевтов, желая как можно быстрее вылечить мужа. Ирене приехала к Соле, чтобы не допустить скандал в обществе. Сола и сама понимала, что у нее не так много выходов из деликатной ситуации. Она могла сделать аборт, но в Испании они были запрещены, и не факт, что она бы выжила. А могла бы выйти замуж, что и предложила ей Ирене. У Солы было достаточно поклонников, и в итоге она выбрала Хулиана Марранаса, героя Рифской войны [3], и, безусловно, состоявшегося в фаланге, потому что мечтал вернуть ту прежнюю Испанию с церковью, королем и дворянством. Ему давно исполнилось пятьдесят, и Соле в свои тридцать семь подобный брак казался выгодной партией. Хулиан был вдовцом, детей в этом браке не родилось, и, конечно, ребенок Солы стал бы наследником двух больших состояний. Соле пришлось согласиться со всеми условиями Ирене, понимая: мать Давида потопит ее при первой возможности. Общество никогда не простит ей рождение ребенка вне брака, ведь Сола была ни какой-то простушкой, а светской леди, какую знали во всех домах Барселоны. Скандалы и так постоянно ее сопровождали, и не стоило прибавлять в их копилку еще один, способный ее уничтожить навсегда. Ирене была беспощадной, когда сказала, что Сола больше никогда не увидит Давида, и ей придется уехать в Таррагону [4], где было поместье ее будущего мужа. Взамен на это Давид будет посылать денег на личный счет Солы, и в итоге, когда ребенок вырастет, сможет сам распоряжаться счетами. Никто об этом не знал, кроме Мартины, Ирене и Давида. Это была тайна, какая так бы и осталась таковой, если не случай. Я не знал: стоит ли встречаться с Анхелес, гадал, что даст мне это знакомство, ведь она могла не знать правду о своем настоящем отце. Однако, Анхелес согласилась встретиться со мной. Мы оба испытывали неловкость, когда оказались в прокуренном баре, где играл испанский рок. Мы говорили не так много, как хотелось, а потом расстались, чтобы увидеться еще раз. Как же она была похожа на отца — такая же изящная и гибкая, словно кошка аккуратно ступающая по полке, заставленной предметами. Я не буду говорить пока, как сложилась ее судьба, потому что слишком многое придется сейчас сказать, а я не хочу сбиваться с намеченного пути — нам надо подобраться к войне, самому важному акту моей истории.

***

Лондон, 1935 Это была та самая поездка, которую я запомнил навсегда. Говорят, что дети в этом возрасте не обладают сознательностью, но я помню сладких запах лондонских садов, оживленные улицы и мир, что царил в моей семье. Я больше не видел грустных взглядов матери, не слышал, как она по вечерам плачет в подушку, не наблюдал, как ее мрачное настроение отражается на картинах. Наоборот, ее картины снова были полны света, она, словно как и ее кумир Пикассо, переживала разные периоды творчества, сменяя одно название на другое. Весна в Лондоне в тот год была необыкновенной. Мы с мамой и тетей Линдой часто уходили утром и возвращались лишь к традиционному чаепитию. Я узнавал Лондон, словно исследователь, проводящий раскопки. Столько всего удивительного я видел, что порой кружилась голова. Вечером я всегда делился своими впечатлениями с отцом, который не каждый день покидал дом Линды и Спенсера. Он всегда сажал меня на колени и внимательно слушал меня, пока поток слов не начинал иссякать во мне, а эмоции настолько захлестывали, что связать три фразы становилось сложно. Отец все еще ходил с тростью, но уже не так сильно хромал как раньше. За месяцы, которые находился в обездвиженном состоянии, он набрал лишний вес и пытался от него избавится. В те годы в Англии занятия спортом были настолько популярны, что только ленивый не занимался физической активностью. В те дни я пристрастился к фехтованию, надеясь, что в Испании продолжу это занятие, ведь мне так понравилось махать рапирой, просчитывать шаги и удары. Меня очаровывала игра на скрипке, но рапира захватила мое воображение. Отец вместе со мной занялся фехтованием, несмотря на то, что он был не таким подвижным, как раньше. — Смотри внимательно за моими движениями. Любой пропуск может стоить жизни. — Ну, папа, мы же не арене. Это же не коррида, — я знал, что напомнил ему о том бое, когда он проиграл и чуть не умер. Однако, ни один мускул не дрогнул у него на лице. — Да, и рапира неострая, и одежда защитная, — едко сказал отец. — Ко всему надо относиться серьезно. — Давай еще раз? — предложил я. — Нет, думаю, что нам пора. Спенсер обещал за нами заехать. — Отец посмотрел на часы, висящие над входом в тренировочный зал. Мы вернулись домой в приподнятом настроении. Я верил, что все происходящие вокруг нас не было игрой или рисованным миром, как это было в позапрошлом году, когда родилась моя мертвая сестра. Сейчас все было иначе. Мама по утрам спускалась завтракать вместе со всеми, она постаралась избавиться от привычки пить по утрам херес или виноградную водку. В Англии она почти не пила, если только за ужином бокал вина и в гостях пару фужеров шампанского. Она все так же курила, и отец, не находя ничего в этом плохого, подарил ей фарфоровый мундштук для курения. Теперь мама вставляла туда «Житан» [5], какие много продавали в Барселоне, задумчиво курила, а потом бралась за холст и рисовала сюрреалистические картины, вдохновленная картинами Пикассо, на какие мы смотрели в Париже перед тем, как заехать в Лондон. На ее полотнах появились люди, улицы, цветы. И при всей странности на ее картинах больше не было мрака. — Знаешь, пару коллекционеров решило купить мои картины, — сказала как-то утром Денни. — Кажется, я соглашусь. — Тебе давно пора двигаться. Картины из Коста-дель-Соль давно проданы. Пако звонил, что последние твои работы тоже распроданы. О тебе давно должны знать за пределами Испании, — Давид поцеловал ладонь Денни. — Мне все интересно Пикассо увидел хоть одну мою картину, ведь кое-что скупили парижские меценаты, — Денни слабо улыбнулась. — Дорогая, неважно что он скажет, ты — это ты, а Пикассо — испанское достояние, чтобы другие не думали, — Давид притянул ее к себе, и Даниэла оказалась у него на коленях. — Там тебе пришло письмо из Испании, — Давид достал его из кармана бархатного пиджака. — Серхио, — прошептала Денни, увидев имя бывшего любовника. — Я не буду его читать. — Почему? — Давид приподнял ее лицо, смотря в ее темные глаза. — Это не имеет значения, ведь это всего лишь прошлое. Если хочешь, то можешь его прочесть. — Ты мне настолько доверяешь? — спросил он. — Да, иначе не имеет смысла быть вместе после всего, что мы пережили и натворили, — она обвила руками его шею. — Хорошо. Я сам решу, что делать с этим письмом. Это было странное послание. Признание в любви отчаявшегося мужчины, не знавшего, как вернуть женщину, которая никогда бы не осталась с ним. Серхио писал сумбурно и странно. Иногда Давиду казалось, будто это пишет не испанец, несмотря на безупречный слог. Но кое-что выдавало его, и тогда Давид задумался, кем на самом деле был Серхио. Сола говорила, что о нем мало, кто знает, при этом у него было много разных знакомых. Серхио явно умел заводить нужные связи, и это наталкивало на определенные мысли, но пока Давид не был ни в чем уверен. Давид сжег письмо Серхио, решив, что Даниэле не стоит ничего знать. Так будет лучше для них всех, если управляющий магазином «Испано Оливетти» навсегда исчезнет из их жизни. Но это было совсем не так, однажды Серхио сыграл роль в истории. Денни не стала спрашивать, что именно было в письме. Ей было проще забыть обо всем, и только оставив прошлое, она смогла бы двигаться дальше. Только совсем недавно в их отношениях с мужем появилась нежность и понимание, и пусть страсть давно угасла, между ними все еще осталось понимание и взаимное восхищение. Конечно, многие бы сказали: полная глупость прощать блудливого мужа, который еще не один раз согрешит при удобном случае, но Денни отмахнулась от жестких слов ее бывший учительницы мисс Фореман, считавшей, будто она тратит свою жизнь на глупости. Сара и Мэттью были в курсе того, что брак их младшей дочери чуть не развалился. Безусловно, Сара враждебно встретила зятя, предпочитая осыпать его колкостями и обидными словами. Мэттью был чуть сдержанней. Тихая война продолжалась до того момента, как Сара увидела, как Давид возиться с детьми, и тогда ее сердце оттаяло. Все же многие мужчины изменяют своим женам, главное, как муж относится к жене. Лондон сразу же очаровал Давида и Денни. Во время своей первой поездке они оба чувствовали себя чужими, а все смотрели на их пару как на диковинку. В ту волшебную лондонскую весну все было иначе. Они получали приглашения на вечеринки и званые ужины, и охотно принимали предложения. Часто ходили на крикет и теннис, совершали велосипедные прогулки, завтраки со старыми друзьями Денни, а потом шли в музеи или кино. В те дни каких только удивительных вещей не происходило: новые фильмы с каждым разом впечатляли все больше и больше, а сокровищницы Британской империи были полны разных чудес. Давид больше не был в Лондоне чужим человеком, пусть и он плохо говорил по-английски, а Денни поддерживала его во всем, в глубине души все же надеясь, что муж не захочет вернуться домой в ближайшие недели. Она знала, что он порвал с Солой, но все же считала — только расстояние может потушить остатки страсти между ними. Все было чудесно, а когда в конце апреля в Виндзоре начали цвести сады, то вся наша семья отправилась в новый дом Спенсера и Линды, где мы провели удивительные шесть недель.