Жена тореадора

Барселона, 1936 По сути, мы добрались до самой трагической части истории. Почти месяц я не мог сесть за печатную машинку, боясь, что в итоге воспоминания совсем выбьют меня из колеи. Моя группа сейчас записывает альбом в Германии, а я еще вместе с Лулой ездил на ферму в Уэльсе. Совсем скоро у нас должен родиться ребенок, и я испытывал страх и трепет одновременно. Смотря на ее выпирающий живот, как она тяжело передвигается по дому, превратившись из изящной девушки в толстую слониху, я все время гадал, каким отцом я буду в итоге. Хорошим или плохим? Сама Лула не унывала. Она никогда не плакала из-за того, что ее стан потерял прежнюю гибкость, а руки и ноги постоянно отекали. Ей даже понравилась жизнь в деревне, она находила ее очаровательной, хотя мы оба знали, что надолго в Англии не задержимся и нам придется снова уехать. Невозможность заплатить налоги в наши дни — настоящая беда. Не то, чтобы я не в состоянии этого сделать. Я бы сделал это с радостью, но тогда, в итоге, у меня в кармане не останется ничего. Уже несколько лет почти все английские музыканты, актеры, художники, как беженцы искали пристанище, скрываясь от налоговых эмиссаров. Нельзя было не в одной стране мира застрять надолго, ибо и там тебе могли выставить счет. Конечно, многие скажут, что это чистый эгоизм, но с другой стороны я не для того трудился, чтобы расстаться почти со всем заработанным. Возвращаясь в тот беззаботный январь 1936 года, я думаю, что никто особо не понимал, чем все закончится. Выборы прошли так, что правым силам не оставили ни одного шанса. В нашем доме в тот день открыли бутылку шампанского, привезенного из Парижа. — Кажется, это лучшее событие в этом году, — сказал тогда отец. — Да, но не все рады тому, что победили левые. Многие начинают думать, будто у нас будет как в СССР, — Денни сделала глоток шампанского, подходя к окну. — Не все торжествуют. — Дорогая, — Давид обнял ее сзади, — сейчас все в руках победителей и только они могут все исправить. Тем более никто из недовольных не знает, как оно на самом деле в СССР. — Это верно. Мне всегда казалось, что в Англии врут по этому поводу, — Денни улыбнулась. — Ладно мне надо сейчас к Лусии, обсудить детали по ужину, и решить пару вопросов по поводу приюта. — Мне нравится, когда ты вся в делах, — он сцепил руки в замок на ее животе. — Кто-то должен помогать этому миру быть лучше. — У нас есть деньги, а у кого-то их нет. Скорее, я успокаиваю свою душу, — призналась Денни. — Мне так проще жить, не думая, что моя роскошь все же мне не упала с неба просто так. — Я добыл ее тяжелым трудом. Не считая этого дома, — Давид поцеловал ее в изгиб шеи. — Да, помню. Но я жила бы с тобой и в шалаше. В любом случае, если ты не был на виду у всех, то я бы никогда тебя не встретила. — Это не так дорогая, — он тихо засмеялся. — Ладно, я не буду тебя задерживать. Лусия тебя ждет. После победы Народного фронта премьер Портела [1], всегда чувствовавший себя временным человеком на этом месте, стремился как можно быстрее избавиться от ставшей бременем власти и передать ее победителям. Было ясно, что левые сделают премьером Асанью. Последний пока отказывался от предложений Портелы, ожидая, когда на свое первое заседание соберутся кортесы. Но медлить было уже нельзя. Страна стояла на пороге хаоса, и поэтому Асанья согласился 19 февраля сформировать кабинет. В него вошли только республиканцы. В ИСРП к тому времени возобладала ультрареволюционная линия Ларго Кабальеро, который испытывал личную обиду на республиканцев за развал совместной коалиции осенью 1933 года. К тому же Ларго Кабальеро надеялся, что без участия рабочих партий республиканский кабинет быстро рухнет под тяжестью свалившихся на него задач и сам вручит единоличную власть ИСРП. Еще в прошлом году Давид познакомился с Ларго Кабальеро, который произвел на него впечатление, но не положительное. Давида было не интересно, каких политических взглядов этот человек. Сам он не относил себя ни к одному лагерю. Давид, как и истинный патриот своей страны, предпочитал сражаться за честь и достоинство. Он был словно из прошлой эпохи, когда воины были готовы умереть за своего короля, веру и семью. Пусть Давид с радостью воспринял новость об установление республики, но в глубине души очень переживал, что Испания сильно меняется. Он всегда был против коррумпированных чиновников, что беспокоились о своих карманах и теплых местах в кабинетах. Он никогда не понимал людей, которые не принимали прогресс, считая, что все новое обязательно несет хаос, и при этом не относился к оголтелым революционерам, готовым все сломать и построить новый мир, где нет места людям, думающих иначе. Отца нельзя было назвать революционером или фашистом. Он никогда не понимал анархистов, пусть и воевал с ними. Он не был ярым националистом, пусть и мечтал о лучшей доле для Каталонии. Отец мог бы всю жизнь быть в стороне от политики, но случай все решил иначе. Ларго Кабальеро хоть и пользовался большой популярностью сред рабочих, но именно он отчасти довел Испанию до печального финала. «Дурак, который хочет слыть мудрецом, холодный бюрократ, играющий безумного фанатика, дезорганизатор и путаник, который притворяется методическим бюрократом, человек, способный погубить всех и вся», — так говорил о Кабальеро Приет. Отец был чуть сдержанней в своих оценках. — Если он станет главой правительства, то нас в итоге ждет война, а после нее полный разгром, — Денни ничего на это не ответила. Она лишь прикрыла глаза, вспоминая о картине Миро. Ту, что произвела на нее впечатление на всю оставшуюся жизнь. Одной и первых мер нового правительства было объявление амнистии для политических заключенных. Народ на руках выносил героев октябрьского восстания из тюрем, чествую их как героев. В Каталонии было восстановлено автономное правительство во главе с Луисом Компанисом, распущенное после событий осени 1934 года, что тоже вызвало восторг. Первого марта был обнародован декрет, обязывающий предпринимателей восстановить на работе всех рабочих, уволенных по политическим мотивам. Этот декрет приветствовала гигантская демонстрация сторонников Народного фронта в Мадриде, как и в других городах. — Все же это светлое событие, — отец снова открыл бутылку игристого французского вина. — Надо за это выпить. На улицах люди радовались, целовались, считая, что для Барселоны начались самые лучшие дни. Все хотели верить, что все же обстановка наладиться и в крае станет всем лучше жить. — Думаешь, что теперь Каталония будет счастлива? — голос Денни предательски дрогнул. Она помнила, что ей говорил Миро. Он поделился с ней своим мнением, предупредив, чтобы все это осталось между ними. Денни все помнила, и боялась, что скоро может начаться война. Пусть и в школе у нее были скучные уроки истории, но она хорошо изучила английскую войну, когда Парламент и король не могли поделить власть. Хотя по мне конфликт был куда глубже: множество разных интересов слились в одной точке, и всем недовольным надо было срочно выпустить пар. Иногда проблемы, какие не решаются веками, могут привести к необратимым последствиям. — Не сразу. Но однажды все же этот день настанет, — Давид улыбнулся. — Тебе виднее. Иногда, чтобы понимать некоторые вещи надо родиться каталонцем, а не быть им, — Денни провела ладонью по плечу мужа. — Я устала. Новые туфли оказались таким неудобными… Конечно, Давид понял ее намек. Он подхватил жену на руки, ощущая себя настоящим мужчиной. Он так давно не делал этого из-за переломов, что теперь подобные простые жесты казались ему роскошью. Давид давно уже чувствовал себя хорошо, пусть и во время дождей и туманов, какие редко случались в Барселоне, он испытывал ноющие боли. Он донес жену до кровати, аккуратно снял ее туфли, поставив их рядом с изящной ножкой кровати. Он скинул с себя пиджак и жилет, Денни потянулась к нему, торопливо вытаскивая мелкие пуговки на его рубашке. Когда она закончила с этим, то прижалась губами к подреберью рядом сердцем. Давид не дал ей расстегнуть свои брюки, прикоснуться губами к возбужденной плоти. Он подмял ее по себя, и спустя время быстро овладел ей, вздрагивая в ее влажных и крепких объятьях. Чуть позже Денни поцеловала его в висок, ощущая покой. Давид почти сразу же заснул, явно выпустив весь пар. Даниэла переоделась в домашний халат и направилась в студию. В последние дни ее руки занимала глина. Она делала скульптуры такие же странные, как и ее картины. Из коллекции «Предчувствие» сохранилось всего лишь две скульптуры, остальные уничтожила эта проклятая фашистская власть. Асанья действовал с присущей ему решимостью и в других областях, помимо Каталонии. Была приостановлена выплата арендной платы за земли, подлежащие конфискации. Крестьяне поняли данный им сигнал и не стали ждать формальных решений. В провинциях Толедо, Саламанка, Мадрид, Севилья арендаторы и сельхозрабочие оккупировали латифундии [2], и сразу приступали к обработке земель. Самозахватами руководили профсоюзы. Толпа крестьян в провинциях Бадахос и Касерес захватили поместья крупных землевладельцев. Все акты самозахвата скрупулезно сообщались правительству с просьбой об их легализации, но никто ничего не делал. — Так они только добиваются хаоса, — Пако приглаживал усы каждый раз, как читал сводки по стране. — Ничем хорошим это все не обернется. И знаете что? — Что? — Денни посмотрела на друга. — Я уезжаю в Париж. Надоело смотреть на то, как испанцы выясняют отношения с испанцами. Совсем не понимая, что только компромисс поможет этой несчастной стране встать на ноги и вернуть свое величие, — Пако взял за руки Денни, видя как в ее темных глазах стоят слезы. — Давид, объясни своей жене, что я вернусь обязательно. Однажды. Тем более Франция не так далеко отсюда. — Мне, кажется, что Денни все в последние дни остро ощущает. Слишком много думает обо всем, — он взял толстую папиросу. — Может быть, она беременна, — они говорили друг с другом так, словно Денни не было с ними в комнате. — Я не беременна, — возразила она, стирая слезы. Пако, конечно, уехал, и так и не вернулся. Фашисты в итоге объявили его своим врагом, а когда немцы захватили Париж, то спустя два месяца они казнили Пако за то, что он был гомосексуалистом и ярым противником режима. Я узнал об этом спустя годы, когда случайно познакомился в баре с его бывшим любовником. Асанья выслал наиболее неудобных генералов, способных поднять мятеж, подальше от Мадрида. Франко было назначен командующим армейскими частями на Канарских островах, а генерал Годед занял тот же пост на Балеарских. Казалось бы, это очень мудрое решение: избавься от проблемы — и жди результата. Одновременно Асанья просил находившегося в зените славы Ларго Кабальеро прекратить победные манифестации рабочих, которые уже привели во многих местах к стычкам с гражданской гвардией и традиционным поджогам церквей. Со своей стороны правые делали все возможное, чтобы создать на улицах испанских городов обстановку гражданской войны и затем призвать армию «восстановить правопорядок». В марте было совершено покушение на выходившего из своего дома вице-президента кортесов. Арестованные террористы признались в связях с фалангой. Через несколько дней был обстрелян дом Ларго Кабальеро. «Испанская фаланга» была объявлена вне закона, а ее лидер Примо де Ривера был арестован. Интересно, что сразу же после победы Народного фронта он строжайше запретил партии проводить враждебные акты по отношению к новому правительству и проявлять солидарность к проигравшим, эдакий способ показать, что он не хочет крови. — В Мадриде настоящий погром, — отец бросил газету на стол. — Тебе не стоит волноваться, — напомнила Денни о предстоящей корриде. Впервые за два года Давид должен был выйти на арену и все ждали этого момента с нетерпением. — Разумеется, — он поцеловал руку жены. — Буду ловить твой взгляд. Буду бороться с мыслью, что этой ночью я забудусь в твоих объятьях. Постоянно шли тайные совещания генералов испанской армии, в которых, как правило, принимали участие Франко и Мола [3], а с ними другими военные, недовольными новой властью. Они решили в итоге поднять восстание и захватить власть, чтобы «восстановить порядок внутри страны и международный престиж Испании». По предложению Франко путчисты должны были остаться в стороне от всего: Народного фронта, партий и новых министров. На этот раз переворот готовился основательно: согласовывались пароли, конспиративные квартиры и порядок связи. Одновременно Франко не замедлил лично явиться в министерство внутренних дел и заверил, что все слухи о его участии в заговоре являются ложными и он держится от политики подальше, посвящая себя исключительно военной службе. Во время прощальной беседы с Асаньей перед отбытием на Канары Франко пытался убедить премьера в опасности грозящего стране коммунизма. В ответ последовал более чем ясный намек, что республика не боится ни коммунистической революции, ни военных мятежей. Генерал попробовал в том же ключе поговорить с Алкала Саморой, но результат был не лучшим. Конечно, никто не знал, что замышляется самое страшное в истории Испании преступление. Кажется, правительство недооценило противника, а фашисты оказались во многом умнее республиканцев. Мы, провинциалы, ничего не ощущали. Все еще прибывали в состояние эйфории от того, что Каталония получила автономию. Если бы Анасья знал, что будет дальше, то, наверное, посадил бы всех генералов, но его обманули и он поверил. Тем временем в нашей семье все занимались своими делами. В те сумбурные дни я учился играть на скрипке, ставшей моей любовью. Каждый вторник и пятницу после школы я бежал к маэстро Кахоррису, где погружался в мир музыки. Обычно Ману плелась за мной, поскольку ей стало трудно передвигаться с годами: ноги опухали, а колени часто хрустели. Я бежал впереди нее, оглядываясь назад, слыша, как она окликает меня. Мне только недавно исполнилось шесть лет, и я уже считался взрослым. Мне полагалась больше бывать теперь в мужской компании, и поэтому после школы я бывал у отца. Конечно, мне все так же хотелось больше времени проводить с мамой, но она постоянно была в делах. Картины ее уже не так увлекали, как глиняные скульптуры, какие она лепила по наитию, следуя своему вдохновению, открывающему ей новые просторы. В то время, когда глина не занимала ее время, мама участвовала в жизни Барселоны. Мама часто брала меня с собой, и я отпуская ее руку ходил между ее подругами и знакомыми, слушая о чем они говорят. Отец снова начал проводить корриды, и весьма успешно. Он часто говорил, что удача снова вернулась к нему, пусть и не так это было просто. Мне трудно сказать: вспоминал ли он о Соле или все же нет. Но сама Сола не оставила попыток достучаться до бывшего любовника, хотя стоило бы смотреть в будущее, учитывая что ее муж любил ее. Ирене очень расстроилась, что не смогла открыть свое ателье, о чем она мечтала очень давно. Временам были нынче очень трудные, которые не приносили ничего кроме беспокойства. Каждый ощущал, что дует ветер перемен, но при этом в реформах, какие начал Народный Фронт каждый видел что-то хорошее. В те прохладные месяцы казалось, что война не случится, а пучистов арестуют. Я хотел, чтобы все было именно так, но в истории нет сослагательных наклонений. Она всегда беспощадна к тем, кто делает ошибки, жестоко наказывая.