Жена тореадора

Барселона, 1936 В мое время поддерживать войну, желать ее — означает быть по ту сторону понимания. Моя бурная молодость прошла в то время, когда холодная война бушевала то тут, то там. Очаги конфликтов возникали в разных частях мира, а многие страны отправляли молодых парней воевать, чтобы удовлетворить свои амбиции. Бунт против правил, фальшивого образа счастья стали реакцией на события, происходящие вокруг. Я ходил на демонстрации, чтобы легализовали марихуану, бунтовал против войны, брался за гитару, лишь бы не служить, поскольку в английскую армию не брали музыкантов. Я боялся войны, и у меня, может быть, было больше причин, чем у всех остальных. Я помнил, что такое война. Конечно, мои ровесники прошли через ужасы Второй мировой войны будучи подростками, те, кто родился после нее переживали свои трудности. Кажется, каждому поколению достается что-то такое, после чего остаются незаживающие шрамы на теле. В те месяцы, когда всего можно было избежать, я был маленьким мальчиком, который хотел проводить время с друзьями, родителями, наслаждаясь Барселоной. Мне совсем не хотелось, чтобы эти проклятые разговоры о перевороте стали реальностью. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что мой ребенок появится в лучшее время, где нет кровавой бойни, пусть и моя жизнь похожа на странное движение частиц во Вселенной. В конце марта 1936 года были получены сведения о визите жившего в Португалии Санхурхо в Берлин, где он просил помощи для организации переворота. Правительство отреагировало отправкой генерала Молы в Памплону, где ему дали новую должность. Это, правда, не отвлекло Молу от участия в заговорах. В апреле генералы сформировали первый состав будущего военного правительства страны, в которое входили Франко, Мола, Годед, Варела, Оргас, Саликет. На двадцатое апреля было назначено выступление военных. Странное совпадение — это был день рождения Гитлера, но оно не состоялось: генералы все еще колебались и чувствовали себя не вполне готовыми. И все же о надвигавшемся путче говорила вся страна. Ману с Паломой и Мартиной только и делали, что трещали по этому поводу. Я обижался на Ману, потому что больше не слышал ее историй про Испанию, магию и суеверия. Теперь всех занимала политика. В нашем доме взгляды разделись. Ирене все еще колебалась: она не понимала как республиканцев, желавших привнести в жизнь страны коммунизм, как и фалангистов, которые хотели вернуть все на круги своя. Мама с отцом всегда были за республику, ведь они так радовались, когда она установилась. Хотя я всегда знал, что отец был немного националистом, но не таким, как в той же Германии. Он желал Каталонии лучшего будущего, и, скорее всего, без Мадрида, этого рассадника бюрократов и хапуг. Ману больше нравились фалангисты, а остальные еще не решили — словно кто выиграет, тот станет их кумирами. Посол США в Мадриде Бауэрс, человек либеральных взглядов, сочувствовавший республике, сообщал о своей беседе с одним герцогом, который прямо говорил, что восстание военных подготовлено и начнется с быстрого захвата столицы. — Война будет, — впервые за несколько месяцев призналась Денни. Ирене пугливо посмотрела на невестку. — Как бы мы не верили в светлое будущее, но она случится в скором времени. — Я не уеду из Испании, — высказал мысли Денни Давид. Он не хотел покидать страну, считая, что это будет бесчестно и неправильно. — Вам с Карлосом стоит это сделать. — Я не оставлю тебя, — прошептала горячо Даниэла. — Может быть, еще наладиться что-то. Может быть, пучистов арестуют? — Будем надеется: Анасья и Кабальеро знают, что делают. Приближалась пятая годовщина республики, которую страна встречала в обстановке растущего террора на улицах своих городов. Фалангисты отвечали на запрет своей партии пистолетами и бомбами, одну из которых получил по почте известный испанский философ и мыслитель Хосе Ортега-и-Гассет. Во время военного парада группа фашистов взорвала петарды рядом с трибуной правительства. В последовавшей затем перестрелке был убит младший лейтенант гражданской гвардии. В Гвадалахаре правые попытались полностью сорвать парад. Хаос стал нормой на улицах испанских городов. На следующий день вновь заседали кортесы. Асанья призвал покончить с насилием. «Испанцы должны прекратить стрелять друг в друга», — как же часто я слышал эти слова от отца, и как теперь понимаю, что в истории страны так было всегда. Премьер жестко предупредил, что если республике будет навязана гражданская война, то власть «спокойно и серьезно» примет вызов. Военный переворот просто стучался в двери государства. Нарастания напряженности могли не замечать лишь те, кто не хотел этого. — Знаешь, мне так жаль, что мы потеряли столько времени на глупости. — Денни прижалась к мужу, закрывая глаза, стараясь выкинуть из головы все эти кричащие заголовки. — Мы могли бы быть счастливы все это время. — Мы сейчас счастливы. Разве этого мало? — он отвел пряди темных волос от ее лица. — Мне пришло письмо от Пикассо, — Денни улыбнулась. — Он видел мои работы, какие выставлял Пако в Париже. Говорят, Пикассо сейчас ничего не рисует, слишком занят своим отцовством. — Что ж, когда-то человек должен быть просто счастлив, — Давид потянулся к лежавшим на тумбочке сигаретам. — Работа всегда приносит радость, но в то же время она отнимает столько времени, что проще на время остановиться. Мгновения они так прекрасны и такие краткие, что, кажется, так и не успеешь насладиться красотой. — Ты стал поэтом? — она легко засмеялась. — Я читаю те умные книжки, что таскал тебе Пако и все остальные. Не всегда понимаю, как это тебе может нравиться, но иногда на страницах книг можно что-то найти. — Что ж, просто мы с тобой росли в разных мирах. Оттого и книги любим разные, — сказала Денни. — Обычно муж и жена ссорятся по таким вещам, — Даниэла снова рассмеялась. — Так говорят только глупцы. Первого мая на улицы Мадрида, выглядевшие особенно нарядно под приветливым солнцем, вышли под красными флагами жители столицы. И здесь демонстранты соблюдали полный порядок. Это никак не вписывалось в картину социального хаоса, которую правые начали активно изображать через газеты за рубежом: мировое общественное мнение должно было быть готово к акции по восстановлению порядка в Испании. В обстановке мятежей и убийств 10 мая 1936 года президентом республики был избран Мануэль Асанья. Как этого и ожидала вся страна, Анасья поручил формирование правительства другому «сильному» человеку Народного фронта — социалисту Индалесио Прието. Но тот был вынужден отказаться. Это была фатальная ошибка, во многом предопределившая успех мятежа в июле 1936 года. Ибо у Народного фронта на тот момент не было кроме Асаньи и Прието вождей, способных решительно и энергично вести Испанию через надвигавшуюся бурю. В результате премьером стал слабовольный и серьезно больной туберкулезом республиканец Касарес Кирога, главным достоинством которого была дружба с Асаньей. Таким же слабым, как и премьер, был и остальной персональный состав кабинета. — Этот идиот угробит страну и все отдаст фаланге, — часто громко говорил Давид. — Послушай, сынок, для войны нужны деньги, а пока этого нет. — Мама, ты что не видишь, что творится вокруг? Эти хапуги вывозят деньги из страны. Бояться, что к власти вдруг придут коммунисты и все отберут у них, а потом перевешают всех на столбах! Но мы же знаем, что этого не будет. У нас нет такого, как Сталин и никогда не будет! — Поверь мне в Англии не лучше, — Дени поставила чашку кофе на столик. — Мне думается, что Гитлер готовит войну, а мое правительство явно будет готово на все, лишь бы он воевал не с ними. — Чертовы политики! Ублюдки! — Успокойся. В любом случае сейчас от нас ничего не зависит, — Денни положила ладони на плечи мужа. — Нам всем остается лишь только ждать. Время покажет. Испанский бизнес, особенно крупный, и так встретил победу Народного фронта в штыки. Из страны началось бегство капиталов, гораздо более масштабное, чем до этого, многие предприятия сокращали производство без всяких причин и выбрасывали рабочих на улицу. Крупные землевладельцы были готовы загубить зерновые на корню, но не дать арендаторам убрать урожай. Не будет преувеличением сказать, что против левого правительства была развязана самая настоящая экономическая война. В нашей семье тоже начались проблемы. Мама сразу же перешла на экономию, решив, что не стоит тратить много денег на разные безделушки. Чтобы поддержать тех, кто остался в беде, Денни и ее подруги стали устраивать разные благотворительные акции. — Мы сегодня опять будем раздавать хлеб? — спрашивал я, когда мама собиралась к Карлотте и Лусии. — Да, опять. Мы едим каждый день, и все остальные хотят есть каждый день. — Я буду раздавать хлеб! Не знаю, почему меня так возбуждала мысль. Наверное, потому что общался со множеством людей. Они хвалят меня за заботу и чуткость. Однажды мама подловила меня на этом и схватила за ухо, оттаскивая в сторону, подальше от всех. — Чарли, не гордись тем, что должен делать любой нормальный человек. Ты ничем не отличаешься от многих других. — Ну, мам… — жалобно попытался возразить я, забывая, что когда мы одни можно говорить на английском. — Что мам? — передразнила она меня. — Мы делаем то, что делаем. Ни ради славы, ни ради тщеславия, ни ради денег и всего остального. Ты меня понял? — Да, — она отпустила мое ухо, которое сильно горело. — Вот и прекрасно. Ману, увидев мою красную ушную раковину, не пришла в восторг. Отец же согласился с Денни, и еще перед сном провел со мной целую лекцию о том, что есть честь и достоинство. Я знаю, что не оправдал желаний моих родителей. Знаю, что им вряд ли понравился мой образ жизни, а, узнай они, что я все же стремился к славе, подогревая свое тщеславие, то прокляли бы меня. А заговор военных тем временем приобретал уже законченные формы. Душой переворота был переведенный правительством Народного фронта в Памплону генерал Эмилио Мола. Трудно сказать, почему его направили именно в цитадель карлизма — Наварру — единственное место в Испании, где у реакции была массовая поддержка населения. Мола был последним директором Службы безопасности при монархии и одним из тех генералов, кто советовал королю отречься от престола. С тех пор монархисты относились к нему, как и к Санхурхо, весьма настороженно. В начале 1932 года Молу хотели отправить в отставку, но перевесили несомненная военная компетенция генерала и его былые заслуги в марокканской войне. Мола и Франко, будучи, бесспорно, умными людьми, понимали, что в Испании 1936 года переворот должен быть всеохватывающим, стремительным и жестоким. К тому же военным нужны были деньги. Одним из спонсоров мятежа стал известный в Испании олигарх Хуан Марч. В своем роде Марч был талантливым самородком, хотя вряд ли была в Испании и личность более одиозная, чем он. Сын крестьянина с Балеарских островов, он с детства промышлял контрабандой табака и создал впоследствии целый флот контрабандных судов. Марч неплохо нажился на поставках для испанской армии, воюющей в Марокко, но особенно он озолотился в годы Первой мировой войны, когда снабжал топливом немецкие подлодки. Для этого человека деньги действительно не пахли. — Разве деньги бывают грязными? — спрашивал я у отца, забираясь к нему на колени, когда он пил херес и курил папиросу. — Бывают. Деньги не всегда есть зло, но чаще всего именно от них все проблемы, — он улыбнулся. — Но ты всегда говорил, что без денег мы никто, — напомнил я. — Да, но так устроен наш мир и за сотни веков ничего не изменилось. — В его голосе была слышна грусть. — Значит, деньги решают все? — Когда ты станешь взрослей, то мы обязательно поговорим об этом. Вот будешь заниматься своим любимым делом и деньги не будут иметь значения. — Отец поцеловал меня в лоб. — Так, а теперь иди занимайся. Помни, что главное наше богатство — образование. В июне Франко неожиданно обратился к Касаресу Кироге с длинным и путанным письмом, в котором в завуалированной форме содержалось предупреждение, что терпение армии подходит к концу. Генерал просил прекратить преследования «талантливых и преданных делу офицеров» (имея в виду и себя), намекая, что готов занять высокий пост в центральном аппарате вооруженных сил, чтобы навести там порядок. Потом, уже после начала мятежа, Франко объяснял, что хотел сбить премьера с толку. Но на самом деле, он все еще колебался и готов был встать на сторону республики, если это обеспечит его карьеру. Кирога проигнорировал письмо Франко, чем, сам того не зная, заставил будущего «каудильо» и «генералиссимуса» сделать решающий выбор. К середине июня 1936 года о военном заговоре не говорил уже только ленивый. Прието обратился с просьбой к Кироге выдать рабочей милиции партий Народного фронта оружие Это требование поддержали коммунисты и военнослужащие левых взглядов. Но Кирога только посмеивался над «страхами», заверяя, что все под контролем. — Что ж, пора планировать отпуск, — за завтраком отец в последнее время не читал газеты, словно боялся там увидеть плохие новости. Он вообще все меньше и меньше стал интересоваться политикой. Наверное, он понимал все, как и многие другие, но не знал, как бороться с надвигающейся угрозой, готовой все смыть на своем пути. — Куда поедем? — спросила мама, называя хлеб паштетом. — Может быть, в Валенсию? Честно я пока не думал над этим. В любом случае мы все должны жить дальше, а не сидеть и ждать беды. Мы же не те идиоты из той притчи, которые оплакивали события, какие могли и не случится, — мама странно посмотрел на отца. Она явно не понимала, откуда у него появилось такое равнодушие, но решила, что он прав. — Лучше я подумаю, — Денни подлила себе кофе. — Вот и славно. Между тем, находясь на пороге бездны, республика еще продолжала проводить реформы. 28 июня парламенту был представлен автономный статус Страны басков и в этот же день жители Галисии на референдуме одобрили свою автономию. Премьер Кирога продолжал упорно не замечать сгущающиеся над его головой тучи. В начале июля в Испании началась пора отпусков. Матери отправляли своих детей на курорты или в профсоюзные здравницы. Они не знали, что расстаются на долгие годы, а может, и навсегда. Кабальеро отправился на конференцию Второго Интернационала в Лондон. Многие думали, что слухи о мятеже таковыми и останутся. Ведь предсказывали же путч военных до этого. И что? Ничего ведь не случилось. А между тем был запущен часовой механизм переворота, хотя даже его организаторы пока об этом не знали. 17 июля в пять часов вечера радиостанция города Сеута в Испанском Марокко передала: «Над всей Испанией безоблачное небо». И это было начало конца.