Жена тореадора

Барселона, 1936 Порой мне казалось, что я уже родился с ненавистью. Так долго она жила в моем сердце. Я пытался от нее избавиться, утопая во многих грешных удовольствиях, ведь наркоманами просто так не становятся. Я боялся самого себя, совсем не понимая, откуда мои проблемы родом. Все дело было в той войне, что оставила незаживающие шрамы на моей душе. Те три года изменили все в моей семье. Сегодня взяв на руки своего сына — маленький, сморщенный комочек, с темными волосиками и голубыми глазами — мне стало спокойней. Когда мне было девять лет, то у меня было меньше причин жить, хотя впереди была целая дорога, где меня ожидали разные события. Война все отняла у меня, оставила самые мрачные воспоминания, которые преследуют меня до сих пор. Все эти годы я пытался от них бежать, но все же придется посмотреть в глаза своим страхам. Мы с Лулой назвали сына Даниэлем Давидом в честь моей матери и отца. Она не была против, так как ее отца по странному совпадению звали Даниэлем. Он умер несколько лет назад от сердечного приступа, что стало для Лулы поводом странствовать по миру еще больше, тем самым убегая от всех трудностей. Наш сын родился в Бирмингеме поздно ночью, и сразу стал символом новой жизни. Но пока я не расскажу всю историю, не смогу двигаться дальше. Я помню тот день. Он врезался в мою память навсегда, раскинув свои щупальца и не позволяя забыть все эти воспоминания навсегда. Одна всего лишь фраза, но для кого-то она не имеет никакой окраски, а для кого-то тяжелое бремя трагических событий, какое люди продолжают нести на своих плечах. Пять дней, изменившие все в нашей семье и в Испании. Пять дней, ставшими черными спустя годы. Семнадцатое июля в пять часов вечера, когда обычно в Англии пьют чай, а в Испании все возвращаются на работу после сиесты, радиостанция города Сеута в Испанском Марокко передала: — Над всей Испанией безоблачное небо. Я часто слышу эту фразу, и всегда она вызывает неприятие. В ней было заключено все самое худшее и ужасное. В несколько фраз вместилась боль целой страны и трагедия всего народа. Мы до сих пор разделены из-за этих слов. И по сей день каждый день болеет за свою Испанию, о которой так страстно мечтал. Это был сигнал для начала мятежа так называемой «африканской армии», тех находился в Марокко, каким я был очарован всегда. Это были элитные войска, имевшие боевой опыт. Здесь, в отличие от «армии полуострова», традиционно более тесными и демократичными были отношения между солдатами и офицерами, и многие из командиров пользовались заслуженным авторитетом. Помимо испанцев в африканской армии служили марокканцы, отличавшиеся особой верностью начальникам и жестокостью в боях. Марокканцы уже участвовали в боевых действиях в Испании, где хорошо запомнились массовыми зверствами при подавлении восстания в Астурии в октябре 1934 года. Коренные жители Марокко были далеки от перипетий испанской политической жизни. Республика была для них пустым словом, так как она ничего не изменила в их повседневной жизни. Они жили, как и жили, зная лишь только одно — испанцы хозяева их земель. Участие же в мятеже сулило добычу и повышение в звании. Хотя некоторым совсем уж невежественным марокканцам мятежники платили жалованье потерявшими всякую ценность немецкими ассигнациями времен кризиса. В силу этих причин, марокканские части на протяжении всего периода гражданской войны были лучшими ударными войсками мятежников и первоначально внушали своим противникам ужас. Я не видел их, но был наслышан об этом, особенно когда отец приезжал домой вместе со своими товарищами. Он рассказывал порой страшные истории, и мама не хотела, чтобы я слышал их, но мне все равно было интересно. Путч в Марокко начался 16 июля, когда восстал батальон марокканских войск. Но на следующий день командир гарнизона Мелильи говорил своему адъютанту, что можно спать спокойно. Хотя еще до передачи сеутской «метеосводки» правительству в Мадриде стало известно, что механизм мятежа уже запущен. Кирога позвонил командующему испанскими войсками в Марокко генералу Гомесу Морато и спросил, не происходят ли какие-то особенные события в Мелилье. Морато был удивлен, он ничего не знал. Кирога приказал генералу немедленно направиться в Мелилью и лично доложить о положении в столице протектората. Мятежникам пришлось начать действовать. Вызванный ими на подмогу взвод Иностранного легиона арестовал военнослужащих. Легионеры и марокканцы из соседних населенных пунктов захватили Мелилью. На улицах города появились воззвания мятежников, в которых от имени генерала Франко говорилось, что целью армии является исключительно наведение порядка в стране. Когда Гомес Морато приземлился на аэродроме, то его арестовали. Все это напоминало мне одну фразу Черчилля — «схватка бульдогов под ковром». Именно это и случилось в тот день. Пока все отправились в отпуска, женились, радовались, влюблялись — пучисты начали переворот. Там где была обычная жизнь — в другом месте начиналась война, разгораясь как пожар от одной всего лишь искорки. Рабочие Мелильи пытались захватить оружие и организовать всеобщую забастовку, но мятежники быстро подавили сопротивление безоружных сторонников Народного фронта, которые отстреливались из немногих револьверов, находившихся в их распоряжении. Это был первый сигнал — Республика была не готова к войне. Простые рабочие ничего не могли сделать против вооруженной армии. Семнадцатого июля в кабинет Ромералеса опять позвонил Кирога. Подошедший к телефону командир путчистов в Мелилье подполковник Соланс хладнокровно солгал премьеру, что в городе все спокойно. Именно в это время марокканцы добивали последних защитников Народного дома в Мелилье. К вечеру Мелилья была в руках восставших. Так закончилась печальная история одного города. В Тетуане путчисты под началом полковника Сайенса де Буруаги к вечеру овладели городом. В это время исполняющий обязанности верховного комиссара Испании в Марокко Альварес Буилья пытался связаться по телефону с Кирогой, который ранее приказал ему сопротивляться мятежникам любой ценой. Но в два часа ночи восемнадцатого июля здание верховного комиссариата уже находилось под контролем противников республики. В одиннадцать вечера 17 июля Ягуэ вывел войска на улицы Сеуты и захватил город уже к полуночи. Первая осечка мятежников произошла, когда аэродром близ Тетуана — Сания-Рамель — под командованием майора Лапуэнте отказался примкнуть к путчу и подтвердил верность республике. С рассветом, в субботу 18 июля аэродром был взят марокканцами, а Лапуэнте расстрелян. Франко был в курсе, но отказался помиловать родственника, решив, что если будет жалеть всех, то никогда не добьется своего, в этом плане он был холоднокровен как Сталин, не жалея никого. Путчистам сопротивлялась и база гидросамолетов в Аталойоне. Только прибытие подкреплений решило исход боя в пользу мятежников. Франко продолжал идти к своей цели, а его командир и его солдаты оставляли позади себя трупы и лужи крови. В Испанском Марокко было объявлено военное положение, и начались повальные аресты и пытки активистов партий Народного фронта. Тюрем не хватало и пришлось организовать концентрационный лагерь близ Тетуана. Тем не менее рабочие организации объявили всеобщую забастовку в крупных городах протектората. Путчистам пришлось использовать воинские части для обслуживания электростанций, транспорта и банков. Элена де Альвера, которая с мужем сейчас была в Танжере, часто звонила нам до этого, но как началась неразбериха в Марокко, то ее звонки прекратились, что стало тревожным сигналом. — Она всегда звонила мне по вечерам, — сетовала мама. — Может быть, и ничего страшного не случилось, — пытался утешить ее отец. В итоге Ромералес и Буилья были хладнокровно расстреляны. Тем самым путчисты как бы говорили, что готовы идти до конца. Вечером семнадцатого июля Кирога ответил отказом на просьбы руководителей партий Народного фронта выдать рабочим оружие. Он считал, что события в Марокко всего лишь безрассудная выходка нескольких реакционных полковников и мятеж будет подавлен в считаные дни. — Еще недавно Кирога хотел казнить Санхурно, а теперь он не хочет выдать оружие, — отец явно был зол, и он с трудом сдерживал эмоции внутри себя. — Он думает, что это самодурство. — Денни налила чаю. — Что будет с нами со всеми дальше? — Ничего хорошего. — Давид потупил взгляд. — Дальше будет только больше. И республика или выиграет войну или все потеряет. — В любом случае Марокко от нас далеко. — Денни подошла к мужу, обнимая ее сзади. — Пойдем спать. — Хорошо, — он поцеловал ее руку. Их постель до сих пор оставалась тихим оплотом, пусть и за оконном бушевал мир, способный смять все то хорошее, что было между ними. Вместе можно было обо всем забыть, оставить хоть на пять минут сомнения, и просто отдаться нежности или страсти. Они больше не занимались любовью так, чтобы зачать ребенка, решив, раз им не суждено стать родителями еще раз, то пусть оно так и будет. Они просто любили друг другу, наслаждаясь телами друг друга, пусть и они были не такими уж идеальными. На коже Давида было уже достаточно шрамом, каких он никогда не стыдился, но какие, по его мнению, совсем не украшали. У Денни живот давно не был таким плоским, почти впалым, как в дни былой юности, а все из-за родов и неудачных беременностей, бедра стали чуть шире, но и мода на мальчишескую фигуру прошла, ушла вместе с ревущими двадцатыми. Они оба изменились, и чуть не потеряли все, но по-прежнему были молоды и перед ними были открыты все дороги, однако, история решила чуть иначе. — Я люблю тебя, — прошептала Денни в ночи, но Давид уже спал, продолжая улыбаться, как и несколько минут назад. — Спи спокойно. А между тем восемнадцатого июля генерал Гонсало Кейпо де Льяно поднял мятеж в столице Андалусии — Севилье. Андалусии в своих планах мятежники придавали ключевое значение. Именно используя эту провинцию как базу, африканская армия должна была развернуть наступление на Мадрид с юга, встретившись в столице с войсками Молы, которые изготовились для броска на столицу с севера. Но если Андалусия была ключом к успеху путча, то Севилья была ключом к Андалусии. Севилья неспроста, как и Мадрид, именовалась «красной». Наряду с Барселоной она была давней цитаделью анархизма. Мятежники считали гарнизон города ненадежным, так как севильские военные не очень хотели ввязываться в разные авантюры после позорного провала в Севилье мятежа Санхурхо. Моле даже не удалось найти вождя мятежа из рядов севильского гарнизона, поэтому «красную Севилью» поручили командующему корпусом карабинеров — генералу Гонсало Кейпо де Льяно. Высокий, с отливающими металлом серыми глазами и лихо закрученными усами, Кейпо де Льяно был человеком, чья смелость граничила с безрассудством, а язык часто опережал мысли. Рано утром восемнадцатого июля он прибыл в город Уэльву из Малаги, где оставил жену и четырех детей. Заверив гражданского губернатора в своей преданности республике, он отправился в Севилью и был в городе около полудня. В столице Андалусии стояла сорокоградусная удушающая жара, но город бурлил, обсуждая мятеж в Марокко. По Севилье ходили невооруженные рабочие патрули. Народный фронт чувствовал себя хозяином положения, богатые кварталы затаились, ожидая «бесчинств красных». Армия оставалась в казармах, и военные в форме боялись выйти за их пределы. Одетый в штатское Кейпо де Льяно, вместе с адъютантом и еще тремя офицерами, явился к начальнику гарнизона. Встретив отказ, Кейпо де Льяно вернулся в свой отель, переоделся в генеральскую форму и вернулся к Абрилье. Не моргнув и глазом, он заявил ошарашенному генералу, что армия контролирует уже всю Испанию, и арестовал его. Не теряя времени, Кейпо де Льяно отправился в казармы пехотного Гранадского полка и столь же легко арестовал его командира. Аэродром Севильи был захвачен генералом по телефону, при помощи все той же беспардонной лжи об успехе переворота по всей стране. В крупнейшем порту Андалусии — Кадисе девятнадцатого июля высадились марокканцы и легионеры, и сопротивление рабочих города было окончательно сломлено. Но до этого мятежникам пришлось пережить в Кадисе немало неприятностей. Профсоюзы ответили всеобщей забастовкой, местная власть оказалась заодно вместе с рабочими. Кадисское радио призвало народ к борьбе с мятежниками. В городе выросли баррикады. Как и в Севилье, у защитников республики практически не было оружия. — Сынок, тебе надо прислушаться к жене и уезжать отсюда, — как-то сказала Ирене за ужином. — Я буду последний трусом, если уеду. Пусть и многие крысы уже начала бежать с тонущего корабля, но я останусь здесь, — Давид негромко ударил кулаком по столу. — Подумай о себе и семье. — Мама, ты веришь в мятежников? Думаешь, что Испания не сможет отстоять свою страну? — он старался говорить мягко, но было слышно его недовольство. — Ты заранее считаешь, будто эти сукины сыны Франко и Мало в итоге окажутся в Мадриде? — Я прожила дольше тебя, и могу сказать, что брат пойдет на брата. Никто не придерживается единого взгляда на будущее Испании. — Ирене положила вилку с ножом на стол. — Это станет причиной большой беды. В Кордове все прошло еще легче для мятежников. Военный губернатор города, полковник Каскахо, вывел на улицы войска и направил орудия на резиденцию гражданского губернатора. Этого хватило для победы заговорщиков, которые, тем не менее обрушили на город чудовищные репрессии. В Гренаде мятежниками был расстрелян и великий испанский поэт Гарсиа Лорка. Об этой позорной странице прошлого Испании известно стало только недавно. Никто до сих пор не знает, за что именно убили Лорку, хотя многие склонны думать за его пристрастия к мужчинам. Мои родители были знакомы с поэтом. Познакомившись однажды, когда был в Мадриде. Лорка целовал руки в тот день Денни и восхищался ее красотой, а с Давида не сводил взгляда, явно любуясь его фигурой. Но никто в те дни, когда только началась война, не знал, что случилось с Лоркой, и какое преступление против искусства сотворили пучисты. Итог военного мятежа в Андалусии вроде бы говорили о примерном равенстве сил противоборствующих сторон. Четыре из восьми главных городов провинции были захвачены мятежниками, а четыре остались за республикой. Но все же в стратегическом смысле победу одержали путчисты. Они выполнили свою главную задачу — создали на юге Испании надежный плацдарм для высадки африканской армии. Сельские районы Андалусии были враждебны мятежникам не меньше, чем города. Многие крестьяне не понимали значения таких слов, как коммунист или фашист, но когда они слышали, что идет борьба с ненавистной им гражданской гвардией, то сразу же с огромным воодушевлением присоединялись к республиканцам. Мятеж в Андалусии, наконец-то, открыл глаза премьеру Кироге: речь шла не выступлении частей в Марокко, а о полномасштабном военном перевороте. Но правительство упорно отказывалось выдать рабочим партиям оружие. — Если он не выдаст всем оружие, то он просто полный предатель, — бесновался Давид. В те дни уже многие города стали театром сражений, где мятежники побеждали или встречали сопротивление. Барселона была следующей, но многие понимали, что город встанет на сторону Народного Фронта, и ничего не получится у пучистов. Мой отец чуть ли не с первых дней был в окопах Барселоны и не только, предпочитая принять вызов с достоинством — Лучше я умру героем, нежели чем трусом в изгнание, — говорил отец. Барселона считалась оплотом многих сил Народного фронта — каталонских националистов, анархистов и коммунистов. Служивший в Барселоне младший брат Эмилио Молы Роман, высказал старшему брату свое мнение о бессмысленности и обреченности на провал антиправительственного путча в Барселоне. — Они сломают о нас зубы, — сказал Карлес Пи-и-Суньер, мэр города, когда Денни и Давид пришли к нему на ужин. В феврале Карлес Пи-и-Суньер, спустя два года, снова стал мэром города. Он всегда нравился Денни за свои идеи и деятельность, ведь он пытался сделать город спортивным. Нельзя сказать, что мои родители дружили со всеми мэрами, но все же кто-то нравился им больше, а кто-то меньше. С кем-то до конца Гражданской войны сложились теплые и дружеские отношения. — Но они рискнут, — продолжил Карлес. — Но пока стоит Барселона, то ничего у них не получится. И его слова стали пророческими. Когда пала Барселона, то судьба сопротивляющегося до самого конца Мадрида была предрешена. Однако мятежники решил рискнуть: девятнадцатого июля в городе высадились части генерала Мануэля Годеда, днем ранее свергнувшего республиканские власти на острове Мальорка. Годеду и Роману Моле удалось взять под контроль центр Барселоны и важнейшие учреждения города. Однако барселонские анархисты захватили местные арсеналы и раздали оружие своим многочисленным сторонникам. В результате уже через два дня путч был подавлен; Роман Мола был убит в бою, а Годед взят в плен и казнен. В те смутные дни Давид примкнул к НКТ, хоть и это претило его взглядам. Он никогда не относился к анархистам, что в итоге выносили святых их храмов, разрушали церкви и сжигали многие документы. Анархисты тоже устраивали казни, а потом с подачи Сталина, который терпеть не мог тех, в котором можно было разглядеть хоть какие-то отголоски троцкизма, устроили охоту на них самих. В те дни, когда решалась судьба города, Давид взял в руки оружие. Он никогда не понимал убийств ради целей, хоть и был тореро, но всегда считал корриду данью уважению к быку, а смерть от пулемета считал самой позорной вещью на свете. Но когда на кону стояла свобода его родного города, то Давид был согласен на все. Он понимал, что может быть убит, понимал, что пучисты могли взять город, как непокорную женщину, а потом надругаться над ним. — Вернись, прошу тебя, — Денни прильнула к мужу. — Я не хочу тебя потерять. — Если мне суждено умереть, то прошу тебя, уезжай из города. Забери маму и Карлоса, не оставайся здесь, — он поцеловал сначала одну руку, а потом другую. — Я люблю тебя, — отчаянно прошептала Денни. — Я знаю. Только не выходи из дома. На улицах твориться сейчас чёрт-те чего, — выдохнул Давид. — Пожелай мне удачи. — Главное — вернись. Давид вернулся через два дня, пропитанный грязью, копотью, потом и кровью. Буквально за два дня он изменился, став замкнутым и нелюдимым. На висках появилось несколько седых волосков, а на лбу пролегли морщины. Он стал другим человеком, и порой эта перемена в нем пугала меня. На большей территории Испании мятеж первоначально потерпел неудачу. Республиканские власти удержали большую часть страны, ее наиболее населенные и развитые регионы. Скорое поражение националистов казалось большинству неизбежным. Но история все решила иначе.