Жена тореадора

Барселона, 1936 Я никогда не боялся оказаться в водовороте событий, хотя запросто можно было сходить на вечеринку, а завтра уже все писали о твоей смерти. Мой образ жизни стольких людей погубил, но я был всегда уверен в том, что, ходя по краю лезвия, никогда не окажусь в бездне. У меня было столько заповедей, как этого избежать, правила, следовавшие за мной много лет, и я ни на миг не мог оставить их, потому что знал — любой день станет последним. Умеренность, наверное, одна из главных заповедей любого человека причастного к моей среде, но все могут нажимать на тормоза, когда надо. Теперь, когда у меня есть семья, я понимаю, что именно испытывала Денни, когда отец записался в армию. Она боялась получить телеграмму от республиканского правительства, где сообщалось о том, что ее муж умер или пропал без вести где-то на полях Каталонии. Она боялась этого больше всего на свете и именно тогда стала ходить в католический храм. Странная эта штука — вера. Если ее не привить с самого детства, то человек будет долго приходить к ней или же он никогда ее не найдет, продолжая отрицать высшие силы. Денни была именно такой. Она никогда особо не верила в Бога, ведь она росла в то время, когда мир так стремительно и так странно начал меняться, что совсем забыл про религию. Денни думала совсем о других вещах, и даже в католической Испании, приняв веру, не собираясь ее соблюдать и менять порядок многих вещей. Для нее смена веры была всего лишь фактом в жизни, который, по сути, ничего не значил и позволял стать женой мужчины, которого она выбрала. Прожив столько лет с Давидом, Денни лишь для галочки ходила иногда в церковь. Иногда во фривольной компании она резко высказывалась о Боге, могла смеяться и рассказывать разные пошленькие истории. Ее друзья, такие же прогрессивные люди, полностью поддерживали ее, и также несерьезно относились к религии. Но вера — это очень странная вещь. Мы всегда ее обретаем, когда находимся на краю. Нам нужен тот, кто поможет пережить трудности или выбраться на свет. Именно поэтому Денни стала искать утешение в храмах. Ей надо было заполнить хоть чем-то пустоту и одиночество — в то жаркое лето она часто брала меня с собой. Мы бродили по Барселоне, надеясь, что война так и будет бушевать где-то там. В те дни я много чего узнал от нее. Она научила меня отличать один архитектурный стиль от другого, различать жанры в музыке и музыкальные инструменты. Мама много рассказывала об истории Англии, но для меня ее родина по-прежнему оставалась загадочной далекой страной, где жила моя бабушка и дедушка. В те дни мы сблизились еще больше, и я был счастливы этому, потому что мы вместе засыпали, и порой просыпались, смеялись, когда ходили на пляж и кормили птиц. В те первые дни войны, когда отец оставил нас, разрываясь между заботой о семье и долгом перед своим городом и краем, в нашем доме появилась собака. Мы с мамой подобрали некую помесь овчарки и бульдога на Ла-Рамбла в одну из наших прогулок. Мне стало жалко пса, который искал еду, и почти умирал во время жары. Он был очень истощенным, с впалыми боками, плешками на шерсти и полными гноя глазами. Пусть и Ману очень сильно возмущалась тем, что в доме теперь собака, но ей пришлось смириться спустя время. — Я не позволю этой блохастой больной собаке спать вместе с ребенком! — возмущалась она. — Ману, Бродяга пройдет курс от своих болезней, и ты сама его не узнаешь через месяц. — У нас вряд ли найдется еда для еще лишнего рта, — бурчала Ману. — Ну, не переживай, мы выкрутимся, — Денни улыбнулась. И правда, уже через месяц нельзя было узнать Бродягу. Он стал настоящим красавчиком с лоснящейся шерстью и преданными темными глазами. Он был очень умным и быстро всему учился, уяснив несколько простых правил, какие для него придумала Денни. — У нас часто жили собаки. Твой дедушка очень любил их. И чтобы всем было хорошо, надо обязательно завести несколько негласных правил. Но главное, чтобы собака поняла, кто в доме хозяин. — И кто у нас хозяин? — Думаю, папа, но его сейчас здесь нет, и тогда это буду я, — мне лишь оставалось надуть губы. Я был ребенком и не понимал, почему не могу управляться с большой собакой сам. Мятеж уничтожил испанское государство, в том виде, в каком оно существовало не только в республиканское пятилетие, но и во времена короля. Той Испании, какую многие помнили, больше не было. От нее остались лишь только обломки, напоминавшие о прошлой жизни. В республиканской зоне первые месяцы реальной власти не было вообще, и творилось непонятно что. Помимо армии и сил безопасности республика лишилась практически всего госаппарата, так как большинство чиновников не вышли на службу или перебежали к мятежникам. Также поступили и почти все дипломатические представители Испании за границей, причем дипломаты прихватили с собой много секретных документов. — Вот предатели! — твердил отец, слушая снова радио. Понятно, что он не мог смотреть на все это, оставаясь в стороне. Он совсем не собирался перебегать к фаланге, понимая, что эта власть начнет в итоге свое правление с крови и насилия. Он никогда не был близок ни к анархистам, ни социалистам, ни коммунистам. Отец старался быть всегда вне этого всего, но жизнь заставила его выбрать хоть одну из сторон, чтобы сражаться за свои идеалы и свободную Барселону. Любовь к краю толкнула его к тому, чтобы записаться в армию. Кирога ушел в отставку в ночь с 18 на 19 июля, не желая выдать оружие партиям и профсоюзам. Президент Асанья поручил формирование нового кабинета президенту кортесов Мартинесу Баррио, привлекшему в правительство представителя правых республиканцев Санчеса Романа, партия которого даже не присоединилась к Народному фронту, считая, что им там делать нечего. Такой состав правительства должен был показать мятежникам готовность Мадрида к компромиссу. Мартинес Баррио позвонил Моле и предложил ему и его сторонникам два места в будущем кабинете национального единства. Генерал ответил, что пути назад нет. — У вас свои массы, а у меня свои и мы оба не можем предать их. Никто не хотел идти на компромисс, все ждали лишь жестокого истребления тех, кто думал не так, как они. Хунта предпочитала разобраться со всеми, не оставляя права жить тем, кто не разделял их взглядов. Народный Фронт еще думал о примирении, но потом понял: война — единственный путь. В Мадриде рабочие партии поняли действия Мартинеса Баррио как капитуляцию перед путчистами. Столицу захлестнули массовые демонстрации, участники которых кричали: «Измена!». Мартинес Баррио был вынужден подать в отставку, пробыв на своем посту только девять часов. 19 июля Асанья поручил формирование нового правительства Хосе Хиралю. Рожденный на Кубе, Хираль за свою политическую деятельность сидел в тюрьме при короле за выступление против вековой монархии, два раза при диктатуре Примо де Риверы и один раз в 1930 году. Хираль был близким другом Асаньи и вместе с ним основал партию. В кабинет Хираля вошли только представители республиканских партий Народного фронта. Коммунисты и социалисты заявили о его поддержке, что не могла не радовать. Первой мерой Хираля было разрешение выдачи оружия партиям и профсоюзам, входившим в Народный фронт. По всей стране это уже происходило беспорядочным образом: каждая партия стремилась получить в свое распоряжение как можно больше оружия на «всякий случай», вдруг им тоже придется воевать. Оно зачастую накапливалось на складах, в то время как его катастрофически не хватало на фронтах, что всегда бесило отца, когда он возвращался ненадолго домой, чтобы побыть с семьей. В Каталонии анархисты захватили около ста тысяч винтовок, а в первые месяцы войны НКТ направил в бой не более двадцати тысяч человек, и в их числе был мой отец. При штурме казармы Ла-Монтанья в Мадриде массу винтовок «Маузер» разобрали молодые девушки, красовавшиеся с оружием, как с только что купленным ожерельем. Они расхаживали по улицам, словно не понимая, что там где-то уже бушует война, готовая прийти в их дом. В результате неумелого обращения десятки тысяч ружей пришли в негодность, и коммунистам пришлось начать специальную пропагандистскую кампанию в пользу сдачи винтовок. Партийные агитаторы доказывали, что в современной армии нужны не только стрелки, но и саперы, санитары, разведчики, которые вполне могут обойтись и без винтовок. Но ружье стало символом нового статуса, и с ним расставались крайне неохотно. Никто не хотел отдать то, что вроде как могло тебя защитить. На этой волне Денни решила сдать «Брауниг Хай-Повер», подаренный в прошлом году одним из ее друзей весьма странных взглядов. Хайме Фалькон был профессиональным стрелком, участвовал в соревнованиях и охоте, а еще поговаривали, что он любил стрелять в своих хорошеньких любовниц, заставляя их убегать от него. Но все это было всего лишь слухами. Странность Хайме проявлялась лишь в одном — он любил стрелять, но всегда был против убийств. «Браунинг» Деми никто не принял, сказав, что такой небольшой пистолет понадобится ей самой, учитывая, что в ее доме не осталось мужчин. Решив кое-как проблему с оружием, Хираль попытался упорядочить органы власти на местах, создавая комитеты Народного фронта. Первоначально они хотели лишь следить за верностью местных властей республике, но в условиях паралича административного аппарата брали на себя функции органов местного самоуправления. В этих условиях коммунисты решили показать всем пример и создали прообраз армии нового типа — легендарный Пятый полк. Это название появилось, когда коммунисты сообщили военному министру, что образовали батальон, то ему был присвоен порядковый номер «пять», так как четыре первых батальона сформировало само правительство. Позднее Пятый батальон превратился в полк. По сути, это был никакой не полк, а некая военная школа компартии, готовившая офицеров и унтер-офицеров, проводившая подготовку полиции, прививавшая им дисциплину и элементарные навыки боя. В полк принимались не только коммунисты, но все, кто хотел сражаться с путчистами грамотно и умело. В Пятом полку были организованы интендантская и санитарная службы. Выходили военные учебники и краткие наставления. Издавалась собственная газета «Милисиа популар». Коммунисты активно привлекали в Пятый полк офицеров старой армии, доверяя им руководящие посты. В Пятом полку впервые в народной милиции возникла служба связи и собственные мастерские по ремонту оружия. Командиры Пятого полка были единственными, у кого были карты, изготовленные специально созданной картографической службой полка. Пятый полк впервые ввел институт политкомиссаров, явно заимствованный из опыта русской революции. Но комиссары стремились не подменять командиров, а поддерживать боевой дух бойцов. Это было очень важно, так как полиция легко воодушевлялась успехами и также быстро впадала в уныние при неудачах. Пятый полк первым организовал пропаганду на войска противника по радио и через громкоговорители, а также путем листовок, которые разбрасывались при помощи примитивных реактивных снарядов. У полка был и свой гимн «Песня Пятого полка», ставший очень популярным на фронте: Мать моя, о мать родная, Подойди сюда поближе! Это славный полк наш Пятый С песней в бой идет, взгляни же. Я часто пел песню, ведь тогда она звучала почти везде. Мама никогда не осаживала меня особенно, когда я заявлял, что хочу вступить в Пятый полк. Лишь только один раз я видел то, как на ее глазах выступили слезы. — Почему ты плачешь? — Я не хочу, чтобы еще один важный мужчина в моей жизни ушел на войну, — она обняла меня, и я решил, что больше не буду так говорить, чтобы не расстраивать маму. Мы с ней плохо представляли, где именно сейчас находится отец. Первые недели войны были сообщения из разных частей страны, кровавые новости о первых сообщениях. Обычно Денни предпочитала покупать иностранные газеты, считая, что журналисты, какие по зову своего сердца оказались в Испании, больше сообщают правду, нежели источники информации принадлежащий той или иной противоборствующей стороне. Иностранцы описывали все, что видели, чтобы их правительства одумались и забыли про нейтралитет, какой они объявили, словно неважно, кто выиграет в итоге. Но никто так и не достучался, чтобы они не публиковали. О многих вещах мы не знали в Каталонии, а что-то было всего лишь слухами, о чем было не принято говорить, лишь только шептаться в небольших компаниях. Страх плотно тогда поселился в жизни людей, и не отпускал долгие годы, не оставляя ни на миг. Жуткое чувство — жить с осознанием того, что за лишнее знание тебя могут убить. До Барселоны доходили слухи о кровавых казнях, как террор начал расползаться по всей стране, проникая в оба лагеря. Мы с мамой стали свидетелями акта жестокости, который поразил ее, человека, практически неверующего в Бога. В те странные дни — когда совсем было непонятно, кто в итоге победит, и насколько месяцев затянется война — в Барселоне начали сжигать храмы, выносить святых на улицы, словно они позорили город своим существованием, священнослужителей расстреливали, как врагов народа, боясь, что они при первой же возможности направят пасту поддержать хунту. — Зачем они делают это? — спросил я ее, смотря на мощи святых выставленных у стен храмов. — Думаю, правительство хочет, чтобы мы с тобой перестали верить в Бога, — мама поджала нижнюю губу. — Но ты не веришь в Бога, — вспомнил я. — Иногда даже я сомневаюсь в том, что его никогда не было, — она взяла меня за руку. — Пойдем домой. Мне казалось все это ужасным, впрочем, как и многим, но мы с мамой жили в городе и не знали, как на полях войны обстоят дела. Я не видел отца уже два месяца и надеялся, что он вернется однажды, а пока мы получали с опозданием от него письма. Он всегда писал много, пусть и знал, что цензура проверяет все, но всегда находил как между строк спрятать правду и при этом не прослыть шпионом или предателем. Наверное, именно из писем отца мама догадалась, что на самом деле творится в стране и городе. Республиканцы пытались зачистить страну от всех, кто принимал идеи Троцкого, тех, кто предпочитал стороны анархии. Мой отец состоял в армии НКТ, но пока никто не пытался разобраться с этой организацией и с ним все было хорошо. Те ужасные дни, наполненные кровью, страхом, копотью и одиночеством, лишь раз напоминали всем, какая же на самом деле короткая жизнь, чтобы распыляться на мелочи. Именно в то лето Денни впервые за последний год встретилась с Эсме. Они виделись прошлой осенью, когда она пришла к нам домой. Никто так и понял, чего она хотела на самом деле, наверное, ей просто доставляло удовольствие причинять боль другим людям, пусть и ради приходилось говорить ложь. Денни и Эсме столкнулись на улице, когда Денни раздавала крупы нуждающимся. Эсме окинула женщину, что когда-то увела у нее жениха, долгим внимательным взглядом, наверное, посчитав, что былой лоск Денни потускнел. Мама и правда больше походила на продавщицу из бакалеи. Она перестала по утрам укладывать волосы в причудливые прически, из-за чего Ману постоянно ругалась с ней. Денни больше не красила ногти в алый цвет, а на ее лице почти не было косметики. Она предпочитала сливаться с горожанами, ставшими потерянными и испуганными. Тогда через своих друзей она познакомилась со многими иностранцами, которые привозили продукты из других стран. Конечно, они не могли прокормить всю Каталонию. Того, что разные машины англичан, французов, американцев привозили к нашему дому, хватало не всем обездоленным, но именно так Денни ощущала себя нужной. Она не хотела принимать ни сторону хунты, ни республиканцев, которые также пытались избавиться от всех мешающих их победе. Денни было проще присоединиться к интербригадам. Наверное, потому что она была сама иностранкой, а может быть, потому что эти люди подались зову сердца и поехали в чужую страну, чтобы поддержать республику в ее борьбе против фашистов. Эсме была одета как королева и не удивительно: ее любовник был военным, примкнувшим в итоге к пучистам. И пусть его сейчас не было в городе, Эсме продолжала расхаживать по улицам Барселоны, будто доказывая всем, на какую сторону нужно встать, чтобы добиться своих целей. В городе многие люди выступали против хунты, а значит такие, как Эсме, для них были фашистскими подстилками. Эсме и правда за глаза называли шлюхой, а кто-то не боялся высказать ей открыто, но она не сдавалась. — Здравствуй, Даниэла, — начала она. — Совсем тебя не узнать. Говорят, что твой муж изменяет тебе. — У тебя устаревшие сплетни, — холодно сказала Денни, отвешивая килограмм чечевицы. — Давида сейчас нет в городе. Он ушел на фронт. — Так ты его достала, что он предпочел сбежать от тебя, — насмешливо продолжила Эсме. — Да кто ты такая, чтобы говорить такие гадости? — вступилась за Денни сеньора Суарес. — Она увела у меня жениха из-под алтаря! — выпалила Эсме. — А! Это и есть та самая наглая шлюха, что врала о своей беременности, — напала на нее сеньора Суарес. — Все знают, что ты подстилка тех, то постоянно мутит воду в этой стране. — По крайней мере я не выгляжу как торговка! — Шла бы ты отсюда. Ты не смеешь оскорблять этого ангела, — Анхелес Суарес указала в сторону Денни. — И ее муж такой же мужественный человек. Но таким, как ты это никогда не понять. — Знаешь, однажды твоя жизнь печально окончится, — зло сказала Эсме и покинула всех, растворившись в толпе, а потом в вечернем мареве летнем барселонском вечере. Денни предпочла сделать вид, что ничего не слышала. Она не могла распыляться по мелочам, и продолжила делать то, что считала нужным. — Каждый должен заниматься своей работой во имя общего блага, — говорила она мне постоянно. — Мы же выиграем? — Время покажет. Спи, — она поцеловала меня в лоб, а потом погасила свет и ушла. Я долго еще не мог уснуть, и только утром понял, почему в ту ночь мама не осталась со мной. Но об этом чуть позже.