Жена тореадора

Мадрид, 1936 Мы с Лулой все же остались в Уэльсе, решив, что ребенку не стоит путешествовать. На дворе уже осень 1977-го, а я все пишу свою историю, плавая в воспоминаниях словно в океане, полном разбитых кораблей. Временами я оставляю дом и отправляюсь в Лондон, чтобы узнать, чем дышит сейчас молодое поколение музыкантов. Мне не очень нравится панк, доказавший, что совсем не надо быть виртуозом своего дела, и не делаю из этого трагедию. Все пройдет, мир всегда возвращался к чему-то более стоящему. Странное время: запись альбома моей группы что-то затянулась, и мы все не могли собраться в тур, у Роберта Планта умер сын, и это стало словно началом заката целой эпохи. Трудно сказать, что будет дальше, еще со времен войны я понял, что ничего нельзя загадывать наперед. Жизнь всегда вносит свое коррективы, словно без трудностей жить неинтересно. Я долго не видел отца с тех дней, когда он приехал в Барселону. Мы не знали, что он снова уезжает в Мадрид, чтобы продолжать оборону города. Сейчас, когда открыли многие архивы, нетрудно понять, что тогда творилось, и что именно делал мой отец. Он говорил нам, что защищает Каталонию, но мне кажется, он понимал: если Республика сдаст Мадрид, то тогда все пропало. Каталонцы помнили о том, что случилось с ними, когда Бурбоны брали город, прошло с тех пор больше двухсот лет, а история передавали из уст в уста. Как говорил отец, «для каталонца просто не простительно не помнить подобные страницы истории». Но отец нас обманул, словно боялся за наше будущее. Укрепив личную власть, Франко реорганизовал вооруженные силы мятежников, разделив на Северную армию во главе с Молой и Южную армию под командованием Кейпо де Льяно [1]. В конце сентября генералиссимус объявил о начале наступления на Мадрид. До столицы было около семьсот километров и Франко планировал взять город к середине октября, чтобы как подобает отметить День расы, тем более что с момента открытия Колумбом Америки в 1936 году исполнялось четыреста сорок четыре года — цифра, которая, казалось, сулила успех. Красивая и самая важная для Испании. Франко надеялся, что война кончится очень быстро, учитывая, что немцы и итальянцы решили поучаствовать в судьбе страны. Гитлер поставлял технику и полки, тем самым начав репетицию будущей войны, а итальянцы исправно поставляли мятежникам оружие. Казалось бы, республика один на один с врагом без поддержки ничего не сможет, но с нами были интернациональные бригады, а еще, как ни странно, СССР, пусть и у Сталина был свой расчет. Верховное командование над наступавшими на Мадрид войсками было поручено Моле не без тайного злорадства: Франко предполагал, что легкой прогулки не получится и в случае провала операции, его соратник станет «козлом отпущения». Хороший способ избавиться от соперника и вести Испанию туда, куда хочется. Франко, похоже, все рассчитал, но не понимал, что он вряд ли ко Дню расы возьмет Мадрид. План операции по захвату Мадрида был весьма незатейливым, так как мятежники не рассчитывали встретить на подступах к столице серьезное сопротивление, нельзя было недооценивать жителей города и просто неравнодушных людей. Войска должны были продвигаться к испанской столице от Толедо, постепенно сужая фронт в целях высвобождения ударной группировки для взятия города. Основным направлением считалось южное, африканская армия должна была просто продолжить свой победный марш от Толедо на север. Для этого было образовано четыре колонны, каждая из которых состояла из двух «таборов» марокканцев, одной «бандеры» Иностранного легиона, одной-двух батарей артиллерии разного калибра, частей связи, саперов и медицинской службы. Отец был на подступах к Мадриду, в самом пекле войны. Конечно, были и другие ужасные события, вроде осады Толедо, когда жители ели штукатурку после того, как разделали лошадь генерала города. Бомбардировки, обрушившиеся на Мадрид, словно град летом. Было много чего ужасного, но мы почти на границе с Францией мало этого видели, лишь только слышали сводки передаваемые по радио, да читали газеты. В те жуткие дни, когда решалась судьба Мадрида, отец познакомился с кубинцем Фернандо Касси. Он приехал в Испанию по зову сердца, хотя не только это толкало его бороться с националистами. Его семья устала от гнета американцев, ведь Куба в те дни была их колонией. Его семья, особенно дед, еще помнили трагедию 1898 года, когда Испания поняла, что она больше не великая страна, и ей никогда не вернутся к прежнему блеску, какой у нее был, когда она открывала Латинскую Америку. Нанду, как звали его домашние, окончил школу, и его отец, работающий на американской фирме, смог скопить немного денег на учебу в Штатах, но Нанду увлекся революционными идеями. Ему куда больше нравилось читать книги по философии, изучать политику, а потом началась война в Испании. Через месяц он уже был в Мадриде, и его не смущало, что придется взять оружие в руки, не боялся он и убивать людей. Нанду знал, что он может оставить свой след в истории, наполнив свою жизнь смыслом. Он не хотел быть еще одной тенью, что просто жила и не знала, что порой действия всего лишь одного человека могут все изменить многое. — Мы не песчинки, Давид, — часто он повторял. — Тогда кто мы? — Давид, никогда не куривший до этого, пристрастился к табаку. Он помогал справиться с волнением, при этом убивал время. — Мы люди, что берем в руки свою жизнь, — Нанду тоже закурил. Местная девушка медсестра то и дело постоянно засматривалась то на Давида, то на Нанду. Конечно, слухи быстро разносились, словно листья при сильном ветру, все знали, что один тореадор, а второй — кубинец. Нанду был привлекательным: высоким, черноволосым, смуглым и темноглазым, словно его предки когда-то были неграми. Он никогда не давал четкого ответа на вопросы многих, предпочитая оставить тайну себе. Нанду знал, что Давид женат и его ждут дома, поэтому он решил одаривать подарками Марину. Девушка искала опору, но при этом сама была очень сильной. Она не боялась звука снарядов, летящих в их сторону, стрельбы, запросто могла потащить раненого к своему посту, где находились медикаменты. Однажды отец спас ее от солдата, что проводил разведку в их местах. Он сильно ругал Марину за то, что она никого не послушалась и отправилась искать приключения. Марина не была робкой девицей, и даже помогла связать врага, а потом другие парни из отряда помогли допросить. — Завтра будет трудно, — Давид закурил самокрутку. — У нас нет ничего кроме винтовок и собственных кулаков. — Ты же знаешь, что ничего мы с этим поделать не можем, — Артуро Хименес, начальник их большого отряда, отпил чаю из трав. Он вглядывался в кромешную тьму, прислушиваясь к звукам в поле. Пока все было тихо, но в любой миг темноту мог разрушить взрыв снарядов. Артуро служил до этого, подавлял бунты, возникающие еще до войны, был любимцем женщин, которые находили привлекательным его светлые волосы и голубые северные глаза. — Испанцы всегда любили воевать друг с другом, или бороться с общим врагом, потом казнить героев. Испанская история полна ужасов. — Дело не в том, — Давид приложился к фляжке, где был дурно сваренный кофе. — Что мы можем противопоставить пучистам? У них есть самолеты, зенитки и танки. Что у нас есть? У нас даже боевой дух не единый. Многие просто не понимают, что будет дальше. — Давид, ты хороший парень, и говорят, потрясающий тореро, но ты слишком много думаешь. Это война не для тебя, — произнес Артуро. — Но я понимаю, что ты делаешь здесь. Я понимаю, что тут делает Диего и Рамон, и многие другие. Мы все тут, потому что понимаем, если ничего не будем делать, то Франко с Мола возьмет Испанию и сделает с ней то же, что Гитлер с Германией. Мы все не хотим возврата. — Меня устраивал король, да и вообще я всегда был далек от этих всех политических игрищ. Но я публичное лицо, часто приходилось знакомиться со многими людьми. Особенно учитывая, что моя жена англичанка, это всегда вызывает интерес, — Давид сделал еще один глоток. — Не загоняйся, мы сможем отбить Мадрид, учитывая, что и сами горожане оказались неравнодушными, — Артуро улыбнулся. Правительство бросало на южные подступы к Мадриду любую боеспособную единицу, которую могло отыскать. Но колонны полиции вводились в бой по частям и, как правило, уничтожались авиацией мятежников еще при продвижении к фронту. Как и в августе, республиканцы обороняли дороги, не заботясь о флангах и не строя никаких укреплений. Как только марокканская кавалерия начинала обход, бойцы республики в беспорядке отступали и их как траву косили установленные на автомашинах пулеметы мятежников. Бойцы сражались храбро. Но как только франкисты наталкивались на малейшее сопротивление, они вызывали авиацию, которая, как правило, рассеивала республиканцев. Если этого было недостаточно, в бой шли итальянские танки, наводившие на вчерашних пекарей, парикмахеров, пастухов и лифтеров первобытный ужас. — Назад, не разбегаемся! — кричал Артуро. — Едет «банка из-под сардин» [2]! Снаряды взрывались то тут, то там. Кто-то уже погиб, а кого-то накрыло землей и травой. Где-то вдали рычали танки, и нужно было как можно быстрее спрятаться в окопах, которые могли спасти часть отряда от налета. Артуро всегда переживал за всех, за каждого своего бойца. Они все были для него как братья, пусть и придерживались совсем других взглядов. В тот день они потеряли пять человек, похоронив их, когда окончился налет. Давид долго стоял и смотрел на деревянные кресты. Сколько еще будет таких могил? Сколько еще матери не будут знать, где похоронены их сыновья, братья, отцы? Сколько еще будет могил по стране? Он пытался найти ответ, но не мог найти его. Давид только знал, что надежда никогда не умрет. 19 октября Франко сообщил своим войскам о начале завершающей фазы операции по взятию Мадрида. Войска Варелы [3] достигли первоначальной цели: максимально сузили ширину фронта и были реорганизованы. Казалось бы, все потеряно, и совсем скоро война окончится не в пользу тех, кто голосовал за Народный фронт и перемены. К концу октября республика имела три тихоходных танка и один истребитель. И вдруг положение резко изменилось. На помощь Испании, в самое трудное для республики время, пришел Советский Союз. — Что они сделали? — смятую газету передавали из рук в руки. — Что они сделали? — Русские прислали нам танки и припасы! А еще самолеты и своих летчиков! — крикнул кто-то из отряда. — Слава России! — все подняли в воздух винтовки. — Да, но они присоединились к Франции и Англии и сказали, что не будут вмешиваться, — Рамон не понимал, что происходит. — Да к черту, что они там подписали, они не бросили нас и лишний раз доказали, что они с нами заодно! — Артуро обнял пару солдат. Однако обстановка под Мадридом была уже просто критической, поэтому рота танков со смешанными экипажами была в пожарном порядке переброшена на фронт. Переброска проходила по личному указанию советского военного атташе по железной дороге. 27 октября 1936 года танковая рота Армана [4] была под Мадридом. Я тоже помню, как мы все относились к русским. Мы обожали их, мы смотрели на них, как на спасителей, и пусть в итоге мы проиграли войну, все равно сохранили нежное отношение к этому северному народу. В Англии к русским совсем иначе относились, и меня всегда это задевало, конечно, они не знали, что такое война, и даже, когда она пришла, все равно, считали, будто победа их заслуга. Но мы, испанцы, совсем не такие. Перед самым своим свержением с поста премьер-министра Испанской республики в 1933 году Асанья успел установить дипломатические отношения с СССР. Советское правительство назначило своим полпредом в Мадрид А.В. Луначарского. Это был блестящий выбор, так как Луначарский был глубоким и остроумным интеллектуалом, который, несомненно, наладил бы с элитой республики, состоящей из профессоров и литераторов, прекрасные отношения. Но пришедшее к власти правое правительство Лерруса заморозило процесс установления дипломатических отношений с «большевиками», а Луначарский скончался. В конце августа в Мадрид прибыл первый советский посол Марсель Розенберг. Он был первым постоянным представителем СССР в Лиге наций, и знал многое. Еще более известным советским государственным деятелем был прибывший в августе в Барселону генеральный консул СССР Антонов-Овсеенко [5]. Героя революции в Петрограде и одного из основателей Красной Армии Каталония встречала массовыми демонстрациями, цветами и лозунгами «Вива Русия!». Мы тоже с мамой выходили на улицы и участвовали в демонстрации, выкрикивая те же слова. — Теперь мы с ними на равных? — кто-то спросил у Артуро. — Думаю, что да, — это было, конечно, заблуждение, но все тогда верили в чудо. Люди хотели думать, что впереди ждет их светлое будущее. — Что ж, не будем обольщаться, — Давид закурил. — Иди поспи Алехандро. Нас ждет завтра сложный день. — Не работай на износ, — Артуро похлопал Давида по плечу. — Ты нам нужен. — Для меня война как прощение, — Давид затянулся. — Я думал, что вам тореро не беспокоят души убитых быков, — пошутил Артуро. — Я не про это. Я бы и дальше выходил на арену и дальше продолжал воевать со смертью, бросая ей вызов. Но я сделал другое. После того как моя жена родила мертвого ребенка, я просто изменил ей. Столько лет, потраченных на пустоту, на боль и вот теперь она осталась в Барселоне, — Давид потупил взгляд. — Все мы совершаем ошибки, — Артуро посмотрел вдаль. — Кажется, сегодня будет спокойная ночь. В их отряде появились несколько русских, что управляли техникой, и они вызывали восхищение у всех, и даже языковой барьер не был преградой. С ними все ощущали себя, как за стеной, а еще русские объяснили им, что, только превратившись в команду, они смогут победить. В Бургосе в это время находились будущие оппоненты русских. Немцы, в отличие от советских танкистов, летчиков и военных советников, не очень заботились о конспирации. У них была особая форма оливково-коричневого цвета, а советские военные носили форму республиканской армии и имели испанские псевдонимы. Немцы держали себя гордо и обособленно. В Бургосе — «столице» франкистской Испании в годы войны — они реквизировали лучший отель «Мария Исабель», перед которым под флагом со свастикой стояли немецкие часовые. Два наиболее «аристократических» борделя города также обслуживали только немцев. К удивлению испанцев, даже там немцы навели свои порядки: регулярный медосмотр, строгие правила гигиены, специальные билеты, приобретаемые сразу у входа. С изумлением жители Бургоса наблюдали, как немцы ходят в бордель колонной, печатая строевой шаг. Испанцы недолюбливали немцев за их снобизм, но уважали как грамотных и толковых специалистов. В последний день октября немецкая авиация нанесла скоординированный удар по республиканским аэродромам близ Мадрида в отместку за Сесенью, ставшим первым танковым сражением в Испании, причем на аэродроме Хетафе погибло много детей. В тот же день франкисты прорвали вторую линию обороны Мадрида, правда, существовавшую, в основном, на бумаге. Коммунисты требовали от Кабальеро объявить дополнительный набор в армию, но тот говорил, что войск и так достаточно, к тому же лимит мобилизации для Центрального фронта уже исчерпан. К концу ноября, максимально оголив другие участки фронта, мятежники стянули к Мадриду основные силы. Республиканцы тоже не теряли времени даром. Стратегические планы сторон к декабрю были следующими. Мятежники намеревались ударить на северо-восток от Мадрида, чтобы несколько округлить свои фланги и перерезать коммуникации республиканцев с их частями на горных хребтах Сомосьерра и Сьерра-Гуадаррама. Это грозило окружением Мадрида с севера и потерей источников снабжения города. Республиканцы опять стремились ударить по южному флангу осаждающей Мадрид группировки в районах населенных пунктов Пинто и Вальдеморо. В случае успеха предполагалось освободить город Талаверу-де-ла-Рейна. А в это время шли подковерные дипломатические войны, каждый тянул одеяло на себя как мог, пока испанцы и русские сражались с другими испанцами с немцами и итальянцами. Год окончился ни плохо, ни хорошо. Под Мадридом и дальше шли бои, а где-то там разворачивались сражения в Каталонии. Никто тогда не знал, что этот год станет самым ужасным для моего края. Именно после всех событий 1937-го мама впервые за столько времени написала свою самую известную и самую ужасную картину.