Жена тореадора

Мадрид, 1937 Мне всегда хотелось верить, что война не заберёт у меня самое главное, но в итоге она отняла все — семью, дом, друзей, учителей, город и дом. У меня ничего не осталось. Я прибыл в Лондон не имея ничего за душой, не зная, что случилось с моим родным городом, когда туда вошли фашисты. Мы долгие годы лишь могли представлять, что удалось пережить всем тем, кто предпочел неправильную, по мнению власти, сторону. Мама решила, что мне нужно бежать, но сама она решила остаться там до последнего, словно надеясь на лучшее. У нее было столько возможностей уехать. Бабушка Сара засыпала нас письмами через английское представительство в Барселоне, звонила пару раз в неделю, надеясь, что все же мама одумается. Но у нее всегда был один ответ на все просьбы. Она не собиралась оставлять свой дом, пока муж где-то воюет. Лула объяснила мне, почему моя мать так поступила, и я ее поняла. Несмотря на всю ту боль, что ей причинила связь Давида и Солы, она продолжала любить мужа и не могла оставить его одного в стране. Порой любовь — это не только счастье, но и еще и боль, и, конечно, пока Денни пыталась применить во благо городу свою неуемную энергию, отец находился под небом Мадрида, надеясь, вот-вот и война все же свернет совсем в иное русло. Пусть и не всегда все шло ладно, но отец был уверен в том, что все будет хорошо. Мы с мамой с жадностью следили за новостями, но на нашем фронте долго ничего не происходило. От отца не приходили письма, и порой мама сходила с ума. Она подолгу ходила по своей спальне, куря и не зная, как уснуть. У нас была своя жизнь полная самых разных забот, и порой за ними было сложнее разглядеть волнение. Днем мама всегда оставалась спокойной. Она занималась многими делами в городе, ожидающем начало осады, как в Мадриде. Мама раздавала пищу беднякам и просто нуждающимся, встречалась с иностранцами, особенно в порту, когда приезжали разные грузы из других стран. Она носилась по всему городу, а иногда мы совершали мирные прогулки, наслаждаясь зимним городом. Новый год мы встречали, переживая за Теруэль. Наш стол был скромным, не было привычных мне лакомств, а на елке висело мало игрушек, мама многие раздала, чтобы у других был праздник. У нас была лишь только Ирене и наша прислуга. Но я запомнил этот Новый год надолго, не только за сводки новостей, а за ту теплоту, что царила в нашем доме. После однодневного отдыха в последний день уходящего 1936-го года начался новый штурм Теруэля, но и он не дал результата, так же как и атака в первый день Нового года. В итоге началось последнее, шестое по счету наступление на город. Интербригады вошли практически во все тыловые службы. С помощью ручных гранат было занято несколько траншей противника, но после двухчасового боя, атаки были прекращены ввиду больших потерь и усталости войск. Под Теруэль прибыла рота советских танков, но и они не смогли увлечь в атаку анархистов. Не помогло даже то, что командир танковой роты вылез из своей машины и с винтовкой в руках пытался личным примером поднять в наступление пехоту. Отец, который вроде как был в рядах НКТ, тоже пытался поднять боевой дух, но это не работало. Разная Испания на полях одной и той же страны воевала за совершенно разные идеалы. Каждый хотел своего, и это совсем не приносило счастья стране. Через несколько лет мир увидит, как советские танки войдут в Берлин и сделают они это благодаря своей слаженности, но определенно точно, в неудачах республиканцев вновь можно винить плохое взаимодействие между интернациональными и испанскими частями, что под Теруэлем усугубилось еще и откровенным нежеланием анархистов идти под пули. Не помогли и уговоры специально прибывших советских военных советников. Члены колонн анархистов агитировали бойцов интербригад переходить в их ряды, обещая мало боев и много продуктов. Теруэль остался в руках мятежников: никто не подозревал, какая страшная участь постигнет его через год, когда утонет в крови и потерях. У французов была знаменитая «Верденская мясорубка», а у нас была «мясорубка в снегах». Это была самая худшая зима за последние двадцать лет: погода была ужасная, и, наверное, только немцы и русские привыкли воевать в таких условиях. Но русских было так мало, что они не могли противостоять противнику, а испанцы были такими несговорчивыми, не понимая, что воевать надо прямо сейчас. — Если так дело будет продолжаться, то мы проиграем войну, — пессимистично за ужином заявил Давид. — Мы не должны рассуждать, кто важнее. — Давид, ты хороший парень, и вроде как вступил в ряды НКТ, но ты не понимаешь, если у нас будет больше людей, то мы сможем противостоять всем, — сказал Хуан Маналис, лидер отряда анархистов. — Кажется, вы не понимаете, что будет со всеми нами, когда немцы и Франко возьмут город, а потом отправятся на Мадрид и после примутся за Барселону. И вот тогда всем нам придется плакать, — Давид больше ничего не сказал. Он давно испытывал потребность съездить домой, увидеться с семьей, и хотя бы на миг забыть, что такое война. — Каждый воюет за свою Испанию, Леорис, — был ему ответ. Давид и сам не знал, за какую именно страну он воевал. Он не хотел, чтобы военные захватили власть и устроили в стране Третий рейх. Тогда не все представляли, что именно твориться в Германии, но статьи в газетах были тревожными, да и русские никогда бы не выражали поддержку, пусть и скрытую, если бы Франко был таким хорошим. Давид давно уже не был за короля, считая, что именно власть довела страну до такого положения, но и не симпатизировал коммунистам и социалистам, чье некоторое бездействие привело к войне. Он понимал, что воюет за светлое будущее, но не знал, кто его может дать ему. В те дни он не пытался искать себе женщин. Говорят, что в такие трудные минуты мужчина всегда ищет себе ту, с кем можно просто забыться. Но входя в новую деревню, Давид отказывался от всех грешных увлечений. Он считал, что и так сильно виноват перед Денни, и не может замарать их брак еще одной изменой. Пусть и товарищи влюблялись, пытались жениться, искали отчаянно счастье посреди этого хаоса, копоти и крови, но ему этого всего не надо было. Продолжали стоять сильные туманы, когда утром мятежники перешли в наступление. Основной удар наносился в направлении населенного пункта Махадаонда, где оборона республиканцев была прорвана. В бой пришлось сразу же ввести интербригаду, но и она не смогла отбросить противника, причем франко-бельгийский батальон «Парижская коммуна» охватила паника. Испанцы тогда смеялись, что французы совсем не умеют воевать, хотя это было не совсем так. — Что ж, несколько часов сна, — Нанду лег на пол, подложив под голову свой рюкзак. — Давид, разбуди меня через пару часов и я тебя сменю. Отец не был самым молодым в отряде, и не был самым старым. К тем, кто был старше него он всегда прислушивался, те кто был моложе его смотрели ему в рот. Конечно, многие знали, кто он, и восхищались, что он здесь с ними, с простыми парнями, готовыми бежать с винтовкой ночью, а днем ползти в окопах скрываясь от танков и самолетов. Он никогда не давал себе поблажки, считая, что ничем не отличается от остальных. Другие же всегда относились к нему с большим уважением. Коррида научила его смотреть смерти в глаза, не боятся ее, осознавая, что каждый прожитый миг драгоценен. Он старался и научить этому многих других парней, которые еще совсем недавно водили девушек на свидания, ходили смотреть кино, ужинали по воскресеньям со своими семьями. Его отваги всегда поражались многие, и все те, кто называл его трусом до этого, слабым, неспособным принять смерть собственного ребенка, раз он искал утешение у Солы, не знали его настоящего. Четвертого января франкисты ввели в бой вторые эшелоны и взяли Махадаонду и Вильянуэву-дель-Пардильо, выйдя на шоссе, связывающее Мадрид со Сьеррой-Гуадаррамой. Фронт республиканцев разделился, и фашисты получили блестящую возможность перенести удар с северного на северо-восточное направление для выхода в район парка Эль-Пардо, а через него и в центр Мадрида. Но тяжелые бои измотали мятежников, и они вынуждены были дать своей группировке день отдыха. Один офицер-танкист мятежников заблудился в лесу, и республиканец, которого танкист принял за своего, «любезно» подвез его на машине прямо в расположение своих войск. У «языка» были получены довольно подробные сведения о составе войск врага. Это было несомненной удачей, ведь знать планы врага — это огромное преимущество. Уже вечером республиканцы провели контратаки при поддержке двух рот танков. Целый день шли бои в городе Посуэло, превращенном в руины. Еще одна печальная точка на карте Испании, страшное напоминание о том, что здесь прошла война. Мятежники разрушали одни города, республиканцы пусть и пытались сохранить дома и прочие постройки, тоже оставляли за собой выжженное поле. Каждый пытался разными способами отобрать у врага преимущество и в ход шло все. Мятежники возобновили наступление. Республиканские части буквально истекали кровью. Наконец, они бросили все свои силы на восток и пытались овладеть ключевым городом на пути в Мадрид — Аравакой, но не смогли его взять. К концу дня республиканцы после трехдневных ожесточенных боев оставили Араваку. — Я скоро перестану верить в бога, — сказал Давид, когда город был позади. — Аравака истечет кровью так же, как и другие города. — К сожалению, наше командование не отличается благоразумностью, — Артуро закурил, опираясь спиной об машину. — Все делается непонятно как. Порой мне, кажется, что мятежники куда больше нас понимают, что должно быть в реальности и на плане. Хотя испанцы в последнее время не отличаются способностью вести нормальный бой. — Говорят, франкисты не смогли продвинуться, — Давид поправил воротник шинели. — Нам все же везет, но мы могли бы потерять меньше людей, — Артуро стряхнул пепел с сигареты. — Завтра приедет Малиновский и думаю, что наведет порядок. Надеюсь, нашему командованию вставят мозги на место. В итоге мятежники стали отводить свои потрепанные части на отдых и в этот же день на поле битвы опять спустились густые туманы, затруднившие использование авиации и взаимодействие пехоты с танками. Танки русских пошли вперед и легко прорвали оборону мятежников, разгромив около батальона. К часу дня в район Махадаонды и Лас Росаса выдвинулись интербригады, завязавшие тяжелые бои, но так и не преодолевшие проволочные заграждения первой линии обороны. Один батальон франкистов был настолько обескровлен и деморализован, что был готов сдаться при первой атаке. Но республиканцы не решились на нее, а ночью на помощь гарнизонам Лас Росаса и Махадаонды подошли марокканцы. На остальных участках продвижения республиканцев почти не было. Мятежники, хотя и понесли значительные потери, но все же удержали свои позиции. — Еще один рывок! — кричал всем Артуро, когда начался снова бой. — Артуро, иди к чертям! Мы и без тебя знаем, — шутили солдаты, берясь снова за винтовки. — За Испанию! — звучал над полями и лесами гул тех, кто надеялся, что Бог сегодня смилостивится над ними, и не умрут. Было решено продолжать наступление на том же главном направлении, хотя момент внезапности был уже утрачен. При помощи танков удалось взять важный опорный пункт мятежников — четырехэтажное каменное здание телеграфа на холме — и разгромить занимавшую его роту франкистов. Танки прорвались между обоими городками и уничтожили подходивший к фронту резервный батальон мятежников. Но интербригады не смогли поддержать наступление. Республиканское командование приняло решение перейти к обороне. 15 января второе генеральное сражение за Мадрид завершилось, и обе стороны стали окапываться. Мадрид так и не взяли, но и война не собиралась оканчиваться. В последний день боев за Мадрид Давид получил ранение. Он, как и всегда, пытался прикрыть товарищей, когда шла пулеметная стрельба при разводе войск. Давид не боялся смерти и быть подстреленным для него не стало трагедией. Да, он обещал Денни, что вернется домой, но в тот день он уже был готов причаститься и умереть. — Ты куда собрался? — Артуро посмотрел на Давида. — Кровотечение остановили, и тебя увезут в Мадрид, а потом уж сможешь на несколько недель отправиться домой. — Я думал… — он облизнул пересохшие губы. — Мы тоже думали, что склеишь ласты, но все хорошо окончилось, — Артуро дотронулся до его руки. — Как Мадрид? — Все начали рыть окопы, — Артуро улыбнулся. — Кажется, что война переходит в иное состояние. Все думаю, что готовит нам этот год. Но мне, кажется, что ничего хорошего. На следующий день Давид все же смог попасть в Мадрид, где были военные госпитали. Город жил в то время очень плохо. Еды не хватало, ели чечевицу с червями, потому что ничего другого порой не было. Хлеб пекли из всего, что попадалось под руку, и любые продукты были отрадой. Мадрид постоянно бомбили с воздуха, а жители научились по звукам самолетов определять модель. Все рыли окопы, не желая сдавать город, а ночами порой на улицах зверствовали участники «пятой колонны», но с неприятелями у всех был короткий разговор. Они попадали в тюрьмы, где их пытали и тем самым порой выведывали военные тайны. В госпитале Давид провел три недели, пока рана в боку окончательно не затянулась. Он был ослабленным и не мог передвигаться по стране, которая превратилась в одни сплошные окопы, быстро. Пришлось ждать лучших времен.

***

Барселона, 1937 — Сегодня Палома напечет хлеб и мы пойдем его раздавать, — сказала мне мама. Утро был солнечным и свежим, а на кухне уже было жарко. Несколько соседок приходило к нам домой, чтобы печь хлеб. Так же другие мамины подруги делали булочки с бобами, пусть и они были не такими вкусными, как с корицей, но все же в такие трудные времена и такое вполне могло подойти. Я любил, когда мы вместе выходили на улицы Барселоны, брали с собой Бродягу и раздавали хлеб. Мама всегда делала это после сиесты, чтобы вечером у многих был ужин. Она не боялась, что ее руки загрубеют, а лицо от солнца покроется пятнами, мама всегда изумительно выглядела. — Ура!!! — я начал носится по гостиной. Школа мне очень нравилась, как уроки на скрипке. С деньгами у нас не было особых проблем. Мама снимала их с банковского счета, но при этом всегда экономила. Ирене перешивала ее старые платья, а свои украшения она продала американцам, да французам, что наводнили город. Дом Ирене было решено сделать пансионом, где останавливались иностранцы, а сама перебралась к нам с мамой. Платить слугам пришлось меньше, но никто не хотел уходить от нас, решив остаться до самого конца. Маме это очень льстило, да и она бы не справилась одна. Мы жадно следили за новостями, а мама постоянно донимала знакомых, чтобы они узнали, где находится ее муж. От отца не было новостей три месяца, и порой нам казалось, что мы больше не увидим его, но мама не позволяла никому так думать. — Он живой. Я знаю это. В ту ночь, когда его подстрелили, и он находился на грани смерти, она проснулась, ощущая боль в сердце. Денни не могла уснуть до утра, и, включив радио, она старалась выхватить каждое слово, но никаких новостей с фронтов Барселоны не было, судьба сейчас решалась под Мадридом. Мы отправились раздавать хлеб и вернулись домой поздно вечером. Мама сразу поняла: что-то изменилось. Она быстро поднялась по лестнице, увидев мужчину в пальто у окна. — Давид, — выдохнула она и кинулась к мужу. Чутье никогда ее не обманывало. Он прижал ее к себе, целую то в висок, то лоб. Она плакала от радости, ощущая спокойствие и тревогу одновременно. Когда поток слез иссяк, они смогли поговорить, закрывшись в своей спальне. Мадрид был спасен, но это было началом конца. К сожалению, войну нам было не выиграть. Теперь я это понимаю.