Жена тореадора

Барселона, 1937 Трудно самому быть отцом. Теперь я это понимаю. Иногда я дулся на отца за то, что он выбрал войну. Но разве он смог быть собой, если бы остался дома рядом с нами? Думаю, нет. Война не была смыслом его жизни, он не дышал службой, и никогда не думал об этом серьезно. Его страстью всегда оставалась арена, где был только он и бык, и только одному могла улыбнуться удача. Но жизнь заставила его, не оставив ни одной возможности остаться в стороне. Сара всегда считала, что именно упрямство зятя не позволило всей нашей семье выбраться из Испании. До окончания войны у нас была такая возможность и не одна, ведь Каталония граничит с Францией. Сначала граница была открыта, а потом в нескольких местах образовались незаконные переправы, а это был большой риск. Остальные могли уйти с английскими и французскими визами через Аликанте или Гандию на границы Валенсии и Франции. Мы могли уйти, учитывая, что мама сохранила британский паспорт и имела друзей в посольстве, но мы остались. Теперь я понимаю, что нельзя думать о только о своей семье и своем благополучии. Есть нечто большее, чем все это — это любовь к своей стране. Все же когда наступает момент, когда надо защищать свою страну, многие вещи уходят на второй план. Но я злился часто на отца. Злился, что он выбрал войну, решив воевать за чужие идеи. После ранения отец остался с нами на несколько недель. Для меня это было самое радостное время, пусть и мы с мамой постоянно выходили из дома, чтобы раздать нуждающимся продукты, но я всегда знал — дома нс ждет отец. Именно где-то в это время в нашем доме впервые появился Джордж Оруэлл. В те дни мы следили за новостями на фронтах и ожидали спасение Мадрида. Отец еще был где-то там, а мама познакомилась со своим великим соотечественником. Это случилось за несколько дней до окончания 1936 года. Она встретила его в одном из баров города недалеко от Ленинских казарм, где иностранцы и местные жители готовились к тому, чтобы принять участи в сражениях. В ломаном испанском она услышала знакомый акцент и не смогла пройти мимо. Они заговорили случайно, а Оруэлл очень сильно удивился, услышав среди эмоционального испанского языка — родной говор. Денни не сразу поняла, кто перед ней стоит, да и вряд ли бы догадалась так просто, ведь она очень давно не была в Англии и мало интересовалась книжными новинками. В тот день писатель пытался заказать чай, но с трудом мог объяснить, что именно ему нужно. Именно в тот момент Денни и пришла на помощь. — Как приятно услышать родной язык. Я вот приехал сюда писать обзоры, — ответил Оруэлл. — Я читаю только иностранную прессу. У нас с двух сторон цензура и пропаганда. И врут и те другие, чтобы оправдать свои неудачи и просчеты. — Милая, они были бы при любом раскладе. Просто подобная война — это не тот случай, когда на тебя напал враг. Но многие в мире не согласны с происходящим. Итальянцы и немцы тоже приезжают сюда по зову сердца. — Вы вступили в армию? — спросила она. — В ополчение, в ПОУМ [1], — он сделал глоток кофе. — А ваш муж? — Он заметил ее кольцо. — Он тоже иностранец. — Нет, он испанец, — Денни поджала губы. — С трудном представляю, где он сейчас в Каталонии. — Наверное, в Алькубьерро, — Оруэлл достал портсигар. — Сейчас стягивают все силы туда. — Может быть, — Денни наклонила голову. В ее глазах скользила грусть. — Он рабочий? — последовал новый вопрос. — Нет. Он тореро, — уголки ее губ печально дрогнули. — Когда он рисковал жизнью на арене, то это было легче пережить, чем сейчас слушаю сводки с фронтов, считая умерших и раненых. — Все тореро на стороне фашистов. Не переживайте, я не выдам вас, ведь сами знаете, как тут относятся к подобным людям, — писатель предложил Денни закурить, и она взяла сигарету. — Мой — не все. Мой муж воюет за республику, правда он вступил в НКТ, — Денни опустила глаза. — Простите, просто насколько мне известно, но все тореадоры резко переметнулись на сторону фашистов, — Оруэлл зажег сигарету Денни. — Матадор, который воют с анархистами… — На самом деле ему не нравится ни Троцкий, ни Ленин, никто. Он всегда был далек от политики, пусть и мы тут много кого знаем, — объяснила Денни. — Просто он хочет процветания для Испании. — А вас как занес сюда ветер? — он стряхнул пепел с сигареты. — Когда я приехала сюда с женихом, а в итоге вышла замуж за испанца, — она улыбнулась. — Чувствуется, что вы не сидите дома и не почиваете на лаврах мужа, — сделал вывод Оруэлл. — Я рисую. Вернее раньше рисовала, — Денни снова помрачнела. — Почему раньше? — Больше не накатывает вдохновение, да и настроения особо нет. Все время отнимает работа. — Вы… — Не гадайте, я раздаю нуждающимся пищу. Ну а вы для чего пишите? — Раньше я писал романы, — он скромно, но при этом хитро улыбнулся. — Может быть, вы читали «Дочь священника» или «Дни в Бирме»? — Обычно я читаю испанских авторов, — с улыбкой ответила Денни. — О, все понятно. — Я живу у арены «Монументаль» на улице Лепант. Может быть, зайдете к нам с сыном как-нибудь? — предложила она. Оруэлл и правда пришел. Он привел у нас несколько часов, а потом покинул наш дом. Они с мамой снова говорили о политике и войне. Я же нарезал круги вокруг их, зная, что на нашем диване сидит английский писатель, чьи романы я не видел в книжном, но был уверен, что однажды прочту. Мама пыталась меня отогнать, но я каждый раз возвращался, чтобы послушать, о чем именно они говорят. В итоге Оруэлл попросил маму быть мягче со мной, и я улыбаясь, сел на диван рядом с писателем. Мне было все интересно, и я не упускал возможность втиснуться в их разговор, за что в итоге получил от Ману. Для меня англичане, как и многие другие иностранцы в Каталонии, были сродни диковинке. В те дни я не ощущал себя англичанином, хоть и во мне бурлила кровь северного народа. Я жил в Испании, рос среди этих гордых людей, и думал, что моя жизнь будет всегда именно такой. В те дни меня окружало много разных языков, ведь мама часто общалась с интербригадами и журналистами, да и многие приходили к нам домой, что порой порождало какие-то странные слухи, будто у мамы много любовников. Что поделать, католическая психология порой давала о себе знать. Оруэлл больше к нам не приходил, в том месяце и до весны мы ничего не слышали о нем, но в итоге именно это знакомство сыграло важную роль в нашей жизни. Но об этом расскажу как-нибудь потом. В те дни начала самого сложного года в истории той войны по-прежнему принадлежала анархистам, революция все еще была на подъеме, а каталонцы были полны энтузиазма. Я и сам был охвачен этими флагами, развешанными повсюду, песня, что голосили на улицах днем и пьянящем воздухом свободы. Мне не все нравилось, даже тогда я понимал, что не одобряю многие поступки власти, но все же мне нравился этот дух свободы. Я был тогда ребенком и все судил на свой лад, порой и правда очень многое не понимая. В этом плане иностранцы были такими же как я, только взрослыми. Тому, кто находился в Каталонии с самого начала, могло показаться, что в декабре или январе революционный период уже близился к концу. Но для человека, явившегося сюда прямо из Англии, Барселона представлялась городом необычным и захватывающим, чем-то новым и колоритным, но это было лишь на первый взгляд. Кого-то впечатляло, что власть в Барселоне перешла к рабочим, и что они кроили действительность на свой лад, а кого-то отталкивало отношение к религии и святыням. Почти все крупные здания были реквизированы рабочими и украшены красными знаменами либо красно-черными флагами анархистов, на всех стенах были нарисованы серп и молот и названия революционных партий. С одной стороны это было необычно, с другой пугала эта маниакальная любовь ко всему коммунистическому. Все церкви были разорены, а изображения святых брошены в огонь. То и дело встречались рабочие бригады, занимавшиеся систематическим сносом церквей, мы с мамой часто наблюдали за этим. Обычно старушки больше всех возмущались, называя новую власть дьяволами, а молодые были готовы отречься от всех заветов предков сразу же. Меня удивляла эта дикость, но чаще всего я зачаровано наблюдал за всем этим. На всех магазинах и кафе были вывешены надписи, извещавшие, что предприятие обобществлено, даже чистильщики сапог, покрасившие свои ящики в красно-черный цвет, стали общественной собственностью. В общем все было как в Советском Союзе, ну, или мы всех так думали, а на самом деле все было иначе. Но изменения коснулись не только улицы и зданий, но и людей. Официанты и продавцы глядели клиентам прямо в лицо и обращались с ними как с равными, и все почтительные формы обращения временно исчезли из обихода. Никто не говорил больше «сеньор» или «дон», не говорили даже «вы», – все обращались друг к другу «товарищ» либо «ты». Сейчас это кажется диким, ведь испанцы очень быстро переходят на простые формы обращения, чуть не со второй фразы, но тогда, конечно, многое было другим. Еще не стерлись грани между происхождением, значением денег и места человека в обществе. Еще многие вещи воспринимались совсем иначе. И вот новая власть кроила общество на свой лад, и в этом было и свое очарование и что-то при этом дикое заставляющие задуматься, а все ли идет как надо. Мама, воспитанная совсем в других условиях, где происхождение и социальный статус играли очень большую роль, всегда говорила, что все равно должны считать хоть какие-то рамки приличия. Ее американские друзья то и дело шутили над ней, ведь те в многих вопрос были распущенными и свободными. Но как бы дела не обстояли, мы с мамой приняли эту новую действительность, продолжая ждать возвращения отца, который оказался дома в феврале. Ему не всегда нравилось, что в нашем доме полно иностранцев. Кто-то приходил утром, чтобы забрать хлеб для новобранцев из Ленинских казарм. Кто-то забегал во время ланча, чтобы поговорить с мамой об организации обедов и доставки медикаментов. Вечером же были посиделки, вдали от дома для очень многих иностранцев наш дом был что-то вроде приюта для многих людей, которые приехали к нам по зову сердца. — Я все понимаю, но я больше не ощущаю, что ты существуешь только для меня, — как-то сказал Давид за завтраком, когда Мартина сообщила о приходе французов к Денни. — Я все понимаю, но пока у тебя здесь не было многое пришлось делать самой, — она отодвинула от себя чашку кофе. — Я скоро вернусь. Дам указания и приду. Давид ревновал жену. Конечно, после того, что увидел на войне, очень хотелось просто все забыть. Он понимал, что совсем скоро окажется там снова и придется решать множество вопросов, но сейчас ему хотелось оторваться от знакомой действительности, а не делить Денни с иностранцами, которые приехали в Испанию в поисках романтики. Но дело было не только в том, каким стал его дом или же жена, а в городе, котором трудно было узнать. К ощущению новизны примешивался привкус войны, пусть и она бушевала вдали от Барселоны. Город имел вид мрачный и неряшливый, словно никогда не был блестящим и чарующим, дороги и дома нуждались в ремонте, по ночам улицы едва освещались — предосторожность на случай воздушного налета, — полки запущенных или порой брошенных магазинов стояли полупустыми. Мясо появлялось очень редко, почти совсем исчезло молоко, не хватало угля, сахара, бензина, а еще хлеба на всех не хватало. Выстраивались стометровые очереди. И все же, насколько я мог судить, народ был доволен и полон надежд, пусть и не во всем. Исчезла безработица и жизнь подешевела, оттого стало казаться, что бедных почти нет, впрочем, потому что у многих перестали водиться деньги. Не видно было нищих, если не считать цыган, склонявших по многолюдным улицам города. Главным была вера в революцию и будущее, чувство внезапного прыжка в эру равенства и свободы, но это была иллюзия. Человек старался вести себя как человек, а не как винтик в капиталистической машине. В парикмахерских висели анархистские плакаты. Многоцветные агитки на улицах призывали проституток перестать заниматься своим ремеслом. В эти дни на улицах продавались — по несколько центавос — наивные революционные баллады, повествовавшие о братстве всех пролетариев и злодействах Муссолини. Малограмотные ополченцы покупали эти баллады, по слогам разбирали слова, а затем, выучив их наизусть, подбирали мелодию и начинали распевать. Но удивительнее всего был облик самой толпы, к которой я привык очень быстро, и которая всегда ставила в неловкое положение Давида. Глядя на одежду, можно было подумать, что в городе не осталось состоятельных людей, отчасти так оно и было. Кто-то давно уже бежал заграницу, кто-то перебежал на сторону фашистов и уехал из города, а кто-то отдавал все свои деньги на нужды армии. Мы были именно из этой оперы. Мама продавала украшения, дорогую мебель, картины и многие другие вещи, делающий наш дом особенным и запоминающимся. К «прилично» одетым можно было причислить лишь немногих женщин и иностранцев, — почти все без исключения ходили в рабочем платье, в синих комбинезонах или в одном из вариантов формы народного ополчения. Мама тоже одевалась очень скромно, словно она стала нищенкой из самых бедных районов города. Некоторые свои наряды несколько экстравагантные и дороги она продавала иностранкам, приезжавших порой в Барселону вместе со своими мужьями. Это было непривычно и волновало многих в том числе и отца. — Ты стала совсем другой, — Давид обнял жену за талию. — Мне, кажется, или ты похудела? — Я перестала есть хлеб и сладкое, — Денни продолжила причесываться. — Мне надо уходить. — Ты не останешься со мной? — поинтересовался Давид. — Это вряд ли. Мне нужно еще решить пару вопросов. Оставлю тебе Карлитто, — она поцеловала мужа в щеку. — Прости, думаю, что завтра или послезавтра я смогу провести с тобой весь день. Он не долго дулся на нее, понимал, что Денни занята своим делом, и конечно, со временем он привык к тому, что в доме полно иностранцев. Их отношения все равно были нежными и страстными, словно каждый день был последним. Никто не знал, что именно готовит грядущий день и что стоит ждать в итоге, но все были уверены — самое худшие еще впереди. — Как хорошо, что они все ушли, — Давид поцеловал жену в макушку. — Что они все тут делают? — Трудно сказать, но, по сути, каждый борется за свои идеалы. Большая часть против фашистов, а остальные борются за идеалы республики. У каждого свои мотивы, что они тут делают. — Мне, кажется, что они в поисках романтики, — сделал вывод Давид. — Может быть, но Питер говорит, что не жажда приключений их зовет, — Денни улыбнулась. — Питер? — Питер Келли. Он американец, увлекается джазом, а еще он коммунист и владелец книжного магазина, — Денни посмотрела в глаза мужа. — Мы просто вместе работаем. — Я знаю, — он провел тыльной стороной по ее щеке. Давид вздохнул. Он боялся сказать Денни, что видел Солу, понимая, что все в один миг могло окончательно рухнуть.