Жена тореадора

Барселона, 1937 Я помню то ощущение, когда увидел впервые картину мамы. Это был как удар под дых, который не ждешь. Я видел на картине все — боль, отчаяние, разочарование, крушение, кровь, слезы и смерть. На полотне не было и тени радости и ожидание света. Только тьма, через которую проглядывали разные эмоции, вызывающие подавленность и желание жить. Мама взялась за кисти, когда отпустили отца и он снова отправился на фронт. Она проводила в мастерской часами, особенно ночью, когда весь дом замирал, погружаясь в сон. В те недели она почти не спала, но не жалела себя, продолжая раздавать продукты, публиковать бумаги с призывом помогать армии республики. Ирене постоянно говорила ей остановиться и пожалеть себя, но Денни никого не замечала, продолжая работать. Я помню те дни, когда отец был в Монжуике. Мама не стала впадать в отчаяние, плакать и срываться на всех. Она сразу же стала искать способ разобраться со всем. У нее было много связей в городе, и она попробовала найти выход. Целый месяц она обивала пороги разных инстанций, не теряя надежды. Для начала она решила обратиться к Карлесу Пи-и-Суньер, с которым у нее были давние дружеские отношения. Мэр города ничего не знал, но поручил всем своим помощником узнать, что же происходит на самом деле. В городе тогда был некий хаос: никто не знал, что и кому принадлежит, что и как работает и кто за что отвечает. В итоге Денни решила обратиться к иностранным друзьям, и они насобирали разные сведенья по городу, узнав, что это Эсме донесла на Давида. Эсме, как любовница фалангиста, оставила город, думая, что после всех событий в Барселоне следующими будут такие, как она. Она была уверена в том, что ее жизнь перестанет быть блестящей, ведь коммунисты пытались уравнять всех, превращая в серую массу. Женщины перестали быть таковыми, потому что стали похожими на мужчин. Эсме решила уехать на территорию, которую контролировали фашисты, и там в итоге решила ждать своего любовника, чтобы потом вернуться триумфально в Барселону. Напоследок она сделала подарок Давиду и Денни, тем самым отомстив за то, что он ее бросил когда-то перед алтарем. — Так и знала, что эта змеюка что-то да выкинет, — сетовала Ирене. — Всегда говорила, что не стоит с ней связываться, ведь они с ее мамашей всегда были охочи за чужими деньгами. — Да, но с таким же успехом Давида можно назвать охотником. Мои родители богаты, — напомнила Денни. — Это сейчас не самое важное. Мы должны думать, как достучаться до комитета по борьбе с революционными преступниками. — Они все равно разберутся со всем, — верила все же Ирене в справедливость. — Не могут они же его посадить за то, чего он никогда не делал. — Могут, и еще могут расстрелять. С его прошлым все может быть, — Денни взяла сумочку с дивана. — Но мы будем верить в то, что все получится. Денни старалась не падать духом. С тех черных дней, когда предалась страданиям и сожалением после смерти ребенка, она сильно изменилась. Даниэла больше не могла прятаться от всего мир лишь потому что внутри было больно от потери. Она не замыкалась в себе, отчего почти перестала рисовать, больше не черпая вдохновение в своих страданиях. Денни предпочитала быть на виду у людей, тем самым тая все то, что бушевало у нее в душе. За последние два года ей пришлось повзрослеть, иначе просто не могло случиться. Кругом умирали люди, летали самолеты, а новостные сводки были полны слез, боли и пороха. Даниэла считала, будто просто не имеет права расклеиться, оттого поднималась каждое утро с постели и что-то делала. — Пожелайте, мне удачи, — она подошла к Ирене. Свекровь обняла ее за плечи, поцеловала в лоб, а потом перекрестила. — Все будет хорошо, — женщина улыбнулась. — Аминь. — Аминь, — в молитвенному жесте Денни приложила пальцы к губам. Сегодня она собралась встретиться с начальником комитета, как посоветовал ей Серхио. Она не знала, чем обернется встреча, что следует ждать, но Денни старалась не подавать виду, как ей плохо. Она шла по улице, слыша шепотки позади себя. Ехала в трамвае, ощущая косы взгляды на спине. Она знала, что кто-то ее осуждает, кто-то поддерживает. Все думали по-разному, кто называл их семью предателями, кто считал героями, но Денни делала вид, что ничего не замечает. Она вошла в холл комитета, где они недавно обосновались, ощущая, как ее спокойствие начинает таять. Секретарь сказал ей, чтобы она поднялась наверх. Денни уже начала жалеть, что не надела синее платье с золотыми пуговицами, чтобы выглядеть привлекательной. Она нашла в кармане брюк синий камень, который много лет назад ей подарил Давид. Ощутив, как пальцы коснулись немного шершавой поверхности, она успокоилась, пусть и это было непросто. — Сеньора Леорис, — обратился к ней начальник комитета, — не хотите кофе или чай? — Нет, не хочу, — она покачала головой. Жоакин Бадио был человеком преклонных лет. Он явно многое повидал, прошел через разные политические режимы и сейчас боролся с радикальными революционерами. Его виски тронула седина, а голубые глаза не казались такими яркими, как раньше, лоб пересекали морщины, а носогубные складки придавали ему серьезный вид. Даниэла не боялась его, но понимала, что сейчас от этой встречи зависит ее судьба. На кону стояло многое и она старалась быть умиротворенной и здравой. — Я догадываюсь, зачем вы сюда пришли. Денни села в кресло, ощущая, как ее начинает потряхивать. Надо было еще и выпить по дороге сюда, но она решила — лучше быть в трезвом разуме, не отравленном и не замутненном ничем, чтобы оставаться убедительной, какой она была всегда. — Я пришла по поводу моего мужа, — ее голос дрожал, но Денни скрывала это как могла. — Да, был донос, что он состоял в НКТ и был участником недавних событий, — Бадио снял очки, положив на стол. — Но это полное вранье, — возразила Денни. — Мой муж покинул НКТ, и вообще он участник военных действий. — Да, это мы проверяли. О нем отзываются как о сугубо порядочном и честном человеке, но это не отменяет  того факта, что он примкнул к анархистам, — у Денни все вскипало от возмущения, но она старалась держать себя в руках. — Кто знает, что он мог продолжать их поддерживать. Мы все сейчас проверяем. При всем моем уважение к вам, но вы иностранка, порой вы мало понимаете происходящие. — Я живу здесь уже много лет, а если вожу отношения с иностранцами так это, потому что они порой больше понимают, чем местные власти, — это довольно резко прозвучало. — Но вам проще думать, что я ничего не понимаю. — Я очень рад, что вы нашли свое признание, — Бадио сложил руки в замок, невозмутимо смотря на свою посетительницу. — Вы просто сильно переживаете за своего мужа. — Нет, я просто люблю своего мужа, — она прищурилась. — И я понимаю, что вы поступаете сейчас опрометчиво, потому что я знаю, кто донес на него. — Это не особо имеет значения. — Имеет. Донос сделала фашистская шлюха, которая уже уехала на территорию, контролируемую фалангистами, — заявила Денни. — Откуда вы знаете? — Бадио взял очки. — Не только вы знаете, что творится в городе. У меня много иностранных журналистов в знакомых, у кого есть доступ ко многим источникам информации. Эсме Дайрере была невестой моего мужа, и она все не может оставить свою месть и обиду. Решила до того, как ее арестуют, как шпионку, уйти красиво. — Мы проверим все, конечно, но у нас и без этого много вопросов к вашему мужу, — Бадио показал жестом, чтобы Денни ушла. Она покинула кабинет ни в чем уже не уверенной. Даниэла ощутила, как слезы скатываются у нее по щекам, когда она вышла на улицу. Она не должна была себя так вести, но почему-то не смогла сдержаться. Ей казалось, если она не выложит Бадио все как есть, то не сможет помочь Давиду. Вернувшись домой, она прижалась к спиной двери, ощущая, что сейчас можно дать волю чувствам. К ней вышла Мартина, встревоженно смотря на хозяйку. — Что с вами? — О, ничего просто от солнца слезятся глаза, — ответила Денни. Мартина не стала возражать. Она знала, что у Денни никогда не было повышенной светочувствительности. Да, тушь у всех женщин города портилась от яркого солнца, но Денни точно не плакала от ярких лучей. Мартина вернулась на кухню, где Паола суетилась с ужином. — Она уже пришла? — спросила женщина. — Да, и вся заплаканная, — ответила Мартина. — Столько лет ее знаю, но лишь несколько раз я видела, как она позволяет эмоциям управлять собой. — Такие говорят англичане, — встряла в их разговор Ману. — Закрытые и холодные. И сеньора такая же. Наверное, хозяина все же расстреляют. — Ману! — Паола и Мартина сказали это в один голос. — Я говорю то, что думаю. Кругом только и говорят о том, что кого-то да приговорили к смерти, — Ману развела руками. — Тогда всем нам придется покинуть этот дом. — Хозяйка останется здесь, — Мартина не теряла надежды. — Да с чего бы это? Тут война, в Англии ее нет. Там у нее семья, а тут только сеньора Ирене, которую она тоже может прихватить с собой. Здесь скоро ей просто будет не на что жить. И так уже распродала все из дома, а своими картинами она вряд ли сможет содержать дом. — Может, она выйдет снова замуж, — предположила Паола. — Замуж? Не смеши меня, — Ману фыркнула. — За кого? Сеньора вряд ли поспешит под венец, скорее поедет домой. — И все же я верю, что хозяина отпустят. — Не будь наивной дурой, Паола. Все сложилось не так, как говорила Ману, и стоит благодарить Бадио, что он разобрался во всем. Забегая вперед стоит сказать, когда Франко взял Барселону, то через три дня Бадио расстреляли, как и многих кто был за республику. Они устроили казнь прямо на улицах города, затопив все кровью, и это никто до сих пор не простил Франко, как ни старался примириться с прошлым.

***

Отца отпустили через две недели. Он никогда особо не любил делиться своими воспоминаниями о тех днях. В Монжуике с ним обращались учтиво, но все же никто не мог сказать ничего хорошего о днях, проведенных в заточении. Это не тот случай, когда проводишь в подобном месте одну ночь и ничего не успеваешь понять, даже осознать, как именно нарушил закон. Это все же совсем другой случай. Он пробыл в крепости пять недель. За это время многое изменилось. В мае случился не один крупный международный инцидент: возле Альмерии на мине националистов подорвался британский эсминец «Хантер», потом республиканские ВВС Игнасио Идальго де Сиснероса [1] повредили возле Балеарских островов два итальянских военных судна, затем от республиканских ВВС страдали уже немецкие военные корабли в порту захваченной франкистами Мальорки, в итоге в отместку немецкий линкор «Граф Шпее» при поддержке эсминцев обстрелял контролировавшийся республиканцами портовый город Альмерия. Между тем, Негрин проявлял качества одаренного политика и управленца. При нем эффективнее заработал государственный аппарат, был наведен относительный порядок в тылу, что не могло вызывать отклик у населения. Многие заметили перемены и стали надеется на самое лучшее. Новый министр обороны Индалесио Прието в спешном порядке занялся реорганизацией республиканских войск, стремясь превратить их в настоящую регулярную армию. Наконец-то началось оказание полноценной помощи северу, истекавшему кровью и уставшим бороться с врагом. Но эти меры уже запоздали: у басков окончательно иссякли материальные ресурсы, да и моральный дух, и они стремительно отступали. Не повлияла и гибель генерала Молы, хотя новость о его смерти отмечали, как национальный праздник. Мало погиб в авиакатастрофе близ Бургоса, его самолет в тумане врезался в гору. Новым командующим националистической Северной армией стал бывший заместитель Молы генерал Хосе Солчага [2], достаточно быстро показавший, что мало чем уступает своему предшественнику. Спасти Страну Басков Негрин и Прието попытались возобновлением наступления на Центральном фронте, отложенного из-за майских событий в Барселоне. Последствия метаний войск с фронта и обратно привело к тому, что франкистская разведка выяснила не только численность республиканских сил, но и направления ударов, приняв соответствующие меры. Республиканский корпус генерала Доминго Морионеса [3] двинулся на удерживаемый националистами город Сеговия; он был остановлен, а в ходе боев республиканцы потеряли треть личного состава, тогда как потери националистов были ничтожны. В середине июня группировка Народной армии генерала Посаса [4], зная, что ее ждут под Сарагосой, начала наступление на городок Уэска. Защищавших его франкистов было намного меньше, и казалось бы это простая задача взять город. Однако республиканцы действовали излишне прямолинейно, командиры пренебрегали разведкой, хотя стоило бы проявить некоторую хитрость. К концу июня бои за Уэску завершились зловещим поражением республики. Это был первый и серьезный звонок. Националисты продолжали успешное наступление в Стране Басков, подойдя к пригородам Бильбао. Началась битва за басконскую столицу. Спустя некоторое время националисты и итальянские добровольцы окончательно взяли опустевший Бильбао — большая часть его жителей бежала из города. Автономия Страны Басков была тут же отменена указом Франко, чтобы им было неповадно и не думали больше, что они другие испанцы. Националисты сумели взять стратегически важный регион Испании хоть и ценой ожесточенных боев и значительных потерь. Новой целью Северной армии националистов стала соседняя со Страной Басков Кантабрия. Франко окончательно оформил свою диктатуру, расправившись с внутренней оппозицией, в то время как в Испанской республике сохранялась политическая нестабильность. Все летело к черту, но все хотели еще верить — ничего не потеряно. Именно в такой обстановке Денни и Давид встретились у Ленинских казармах. Ему не дали время, чтобы провести его с семьей, такое было условие его сделки с комитетом. Его снова отправляли под Мадрид, куда все начали стягивать силы — готовилась новая бойня за столицу. — Будь осторожен, — она ухватилась за лацканы его куртки. — Я знаю, — Давид поцеловал ее руки. — Я буду осторожен, но ничего не обещаю. — Я знаю, — выдохнула она. — Все знаю. — С тобой тут будет все хорошо, — уверенно сказал он. — Если со мной что-то случится, то, прошу тебя, уезжай в Англию. — Да, конечно, — но она так и не сдержала обещание. Денни сглотнула, и Давид начал стирать слезы под ее глазами. Она почти не пользовалась макияжем, потому что не считала нужным. Давид прижал ее к себе, ощущая, как жена дрожит. — Я буду за тебя молиться, — сказала она спустя время. — Спасибо, — выдавил он из себя, зная, как плохо разбирается Денни в вопросах веры. Он уехал, а когда Денни вернулась домой, то стала писать картину, потратив на нее три мучительных недели. В июле ее уже показывали всему Мадриду и собирались вывести в Париж, но это оказалось невозможно. Все стало становиться сложнее. Мир обезумел, а война приняла самую жестокую форму — борьбу за выживание.