Жена тореадора

Барселона, 1937 — Отец приехал! — Я отлип от окна в гостиной и быстро кинулся к лестнице. — А ну, стойте, сеньор! — грозно сказала Ману, но я уже не слушался ее. Увидев отца, как он выходит из комендантской машины, я был просто вне себя от счастья. Главное, что он жив, пусть и вернулся всего лишь на пару дней. Все эти долгие дни мы с мамой получали противоречивые новости. Все говорили разное, а пресса постоянно врала. Я не знал, что маме помогает Серхио, но теперь точно уверен, что он всегда был с ней рядом, когда случались разные неприятности. Он помогал ей во многом, и их дружба только крепла. Наш дом часто пытались грабить, и люди Серхио не давали этого делать. Порой Денни называли иностранной шпионкой, и слухи расползались от Эсме или же Солы. Но Серхио умел гасить все пожары. Как-то толпы позабывал о правилах приличия, и один бородатый черкес, который выдавал себя за испанца, быстро раскидал всех. Люди Серхио и не только его были по всей Испании. Все страны проворачивали свои схемы войны и добычи информации. Отец приехал за несколько дней до того, как наш край накрыла волна насилия. Мы не ждали его и, по сути, толком не знали, где он был все это время. Но было ясно, что за эти недели разлуки он стал важной птицей. Мы мало представляли, чем он занимается, а он предпочитал не говорить на данную тему. Однако, у отца появилось много седых волос. Я выбежал к нему, ощущая волнение и трепет. Он погладил меня по голове, прежде чем взять на руки. Я был уже слишком большим. В Англии в это время многие мальчики отправлялись учиться в закрытые школы, чтобы из них выросли мужчины. В Испании было примерно тоже самое, и проявление нежностей казалось со стороны чем-то неправильным. Но тогда была совсем иная ситуация — мы давно не виделись с отцом. Я нуждался в отце и видел в нем крепкую опору, но мы виделись так мало в последние дни, что когда он приезжал я просто от него не отходил. Мне хотелось следовать за ним, как хвост, а мама с Ману постоянно меня ругали за это. Отец лишь на это спокойно отвечал: — Ничего, все хорошо, — и Ману с мамой уже ничего было сказать. Когда вернулся в тот страшный май 1937-го, я не мог поверить своему счастью. И пусть все твердили, будто ему надо отдохнуть, а мне не следует к нему приставать, я все же пробрался в родительскую спальню. — Что с тобой, Карлитто? — я прижался лбом к его шеи, ощущая на его лице щетину. — Я скучал по тебе, — прошептал я. — Я тоже, — выдохнул он. — Но каждый должен заниматься своим делом, — вспомнил я. — Да, — сонно согласился отец. Я пытался узнать, чем занимается на войне, но он рассказывал смешные истории. Все же они случались, не смотря на весь хаос, что творился вокруг. Было видно, что отец не может забыть смерти, потери и неудачи, но он всегда старался все оставлять за порогом. Он никогда не заливал горе вином и не отгораживался от своей семьи. Он всегда был с нами, каких бы усилий это ему ни стоило. Но кажется, я никогда не узнаю, что именно творилось в ее душе в те дни. Те сумбурные майские дни казались мне тогда концом света. Это был одним из поворотных моментов истории Испании, а может быть, и всего мира. Именно те несколько дней определили судьбу войны, от которой зависело судьбы Европы, хотя многие не верили, что случится еще одна большая война. Майские столкновения в Барселоне сразу же обросли мифами, в которых анархисты и троцкисты представлялись организаторами мятежа в тылу сражающейся республики. Но на самом деле все было несколько иначе. 3 мая к зданию «Telefónica», которое тогда было центральной телефонной станцией и представило собой отдел цензуры, расположенный на втором этаже. Там в основном находились представители НКТ. Отряд ворвался с намерением получить контроль над зданием, подкатило несколько грузовиков, набитых вооруженными гражданскими гвардейцами, которые, спрыгнув на землю, вдруг бросились на штурм здания. Акцией командовал коммунист, генеральный комиссар полиции Каталонии Эйсебио Родригес Салас [1], видный коммунист, которого не любили за него взгляды. Свои действия он согласовал с советником безопасности. Последний опросил еще несколько министров, и цепочка была запущенна. Накануне две националистические организации устроили перестройки, в результате чего пролилась кровь. Мы с тревогой наблюдали за всем, не зная, что же будет дальше. В Каталонии всегда были те, кто готов пойти далеко в своих стремлениях и довести все до конца. Мы привыкли к этому, после того как в нашем краю разрешили изучать язык, то это словно развязало руки тем, кто не хотел жить в Испании. Все вокруг менялось, а в те дни случилась настоящая трагедия. Анархисты восприняли это как провокацию, поскольку «Telefónica» была на законных основаниях занята анархо-синдикалистским комитетом, согласно указу самой мэрии. В городе об этом шептались все об этом, но не все верили в это. В итоге, сделав пару звонков, отец вышел из дома. — Прошу тебя, будь осторожен, — попросила его Денни. — Милая, если меня настигнет смерть, то это судьба, — он поцеловал ее одну руку, а потом другую. — И все же… — она наклонила голову набок, смотря на него с легким упреком. — Мне надо узнать, что там на самом деле творится. Говорят, что это все затеяли, чтобы избавиться от анархистов, — Давид замолчал. — Я ушел из НКТ, несколько недель назад… — Все равно будь осторожным, — снова произнесла Денни. Днем, идя по Ла Рамбла, Давид услышал за собой несколько винтовочных выстрелов. Обернувшись, он увидел несколько молодых ребят с винтовками в руках и красно-черными анархистскими платками на шее. Они, видимо, перестреливались с кем-то, засевшими церкви. Группа анархистов, стоявших на перекрестке, отгоняла жестами прохожих и велела не пересекать линию огня. Снова раздались выстрелы. Стреляли с башни по улице, и перепуганная толпа кинулась вдоль по Ла Рамбла подальше от пуль. По обеим сторонам улицы слышен был металлический лязг, владельцы магазинов с треском опускали стальные шторы витрин. Толпа ринулась ко входу в метро, в центре Ла Рамбла. В итоге, все же в здании «Telefónica» было заключено перемирие, и связь так необходимая для военных действий была сразу же восстановлена. С крыш несколько полицейских машин взорвали различные гранаты. Вечером лидеры ПОУМ предложили лидерам анархистов Барселоны сформировать альянс против коммунистов и правительства. Лидеры анархистов решили отказаться и снова начались перестрелки. — Где ты был? — Давид вернулся после полуночи. Денни с упреком посмотрела на него. — Что-то странное случилось в городе. Одни левые не смогли договориться с другими левыми. Я знаю, что думают коммунисты. Сталин всех анархистов терпеть не может и, конечно, сделает все, чтобы с ними разобраться. Но я уже сомневаюсь в том, что это адекватный поступок, — Давид закурил. — Серхио — коммунист, русский, — вдруг зачем-то сказала Денни. — Тогда он все знал. И не удивительно, почему он просил тебя не выходить из дома, — Давид сел не диван, он огляделся по сторонам. — Скоро я перестану узнавать наш дом. — Мы все вернем. Когда-нибудь, — это прозвучало очень грустно, но в это действительно хотелось верить. Они вместе прошли в спальню, где все забыли. Давид не хотел помнить о том хаосе, что охватил родной город. Одни пытались принудить других, и они же пытались их убить. Кажется, сегодня и правда смерть бродила рядом, но хотелось верить, что именно этим все и окончилось. Он провел ладонью по ее темным волосам, слыша ее тихое дыхание. Денни спала рядом с ним, как доверчивый ребенок, прижимаясь к его телу. Только в такие минуты она казалась такой слабой, но в остальное время Денни никогда не показывала, что именно ее тревожит. Она научилась скрывать все истинные чувства от всех, помня, что откровенность не всегда приносит счастье. Давид не мог заснуть. Он все думал и думал, и сомкнул глаза лишь под утро. Его разбудили поцелуи Денни. Ее губы прижимались к его шее, пальцы блуждали по его телу, но у него не было сил. Он хотел отдать ей всего себя, но в последнее время война пожирала все больше и больше его душу и разум. Денни не оставила попыток, и все же добилась своего. Смотря на ее осиянный теплым солнцем силуэт, сплетая ее пальцы со своими, Давид думал, что именно так и стоит провести остатки своей жизни. Забыть эту чертову войну и просто продолжать любить свою семью, но там за окном начался новый день. В Барселоне — в то утро после начала всех событий — царила тишина, прерываемая только треском винтовок и пулеметов. Магазины были загорожены баррикадами. Вооруженные группы анархистов атаковали казармы гвардии и правительственные здания, власть и коммунистические отряды ответили огнем. Большая часть рабочих Барселоны поддержала анархо-синдикалистов, что отчасти было ожидаемо. Стало понятно, что между противниками фашистов нет единого мнения, и это стало бедой для всех жителей. Лидеры анархистов Хоан Гарсиа Оливер и Федерика Монтсени выступили по радио с призывом для своих последователей сложить оружие и вернуться на свои рабочие места. Никто из них не хотел конфронтации с коммунистами, а президент Ларго Кабальеро не хотел применять силу против анархистов. Федерика Монтсени [2], с которой Денни была очень хорошо знакома, и позже сказала, что новости о беспорядках застали ее и других министров-анархистов совершенно неподготовленными. Никто не знал, что точно делать дальше и как быть. Решение не было простым и однозначным, да и никто не хотел серьезно развязывать войну между теми, кто ненавидел Франко и его сторонниками, но и отказаться от своих принципов было сложно. Я помню уроки истории в Англии: наш учитель говорил, что фашизм в Германии расцвел, потому что противники Гитлера не смогли договориться. В Испании случилась почти то же самое. После сиесты несколько анархистов были убиты полицией недалеко от Виа Дуррути. ПОУМ начали поддерживать сопротивление. Первая кровь была пролита, и пути назад уже не было. В тот день отец ездил в мэрию и никто там не знал, что с этим делать. Звонки в Мадрид совсем не спасали, а это означало, что все решиться на месте в ближайшие дни жителями города. На следующий национальная гвардия оправилась от первого испуга и перешла в наступление, захватив несколько зданий, контролировавшихся НКТ. Они говорили очень искренне: — Мы не несем ответственности за происходящее. Мы никого не атаковали. Мы только защищали себя. Ларго Кабальеро наконец определился, и в ответ на очередную просьбу о присылке войск заявил, что правительство пока «не может этого сделать, потому что это значило бы передать силы тому, кто может быть имеет отношение к выявившемуся конфликту». Войска могут быть присланы при одном условии: «прежде чем выполнить эту просьбу, он приступил бы к взятию в ведение центра службы общественного порядка в Каталонии». Премьер-министр решил воспользоваться ситуацией, чтобы укрепить власть центра в Каталонии и не дать коммунистам воспользоваться силами правительства против их оппонентов. Однако, Ларго Кабальеро не учел, что и среди его сторонников практически не осталось людей, сохранявших однозначное и стойкое отношение к этому конфликту. Пока Кабальеро стремился установить контроль над национальной гвардией Каталонии и провести честный арбитраж конфликта, его оппонент Прието предоставил министру право отдавать приказы армии и флоту. Днем 4 представителями НКТ и ВСТ [3] было достигнуто соглашение о прекращении огня. Однако стрельба с обеих сторон продолжалась. Лидеры НКТ, уже постигшие азы политического искусства, понимали сложность ситуации и стремились остановить кровопролитие. Большинство Национального комитета НКТ выступило за сдерживание конфликта. В стране развернулась борьба изданий из-за событий в Барселоне. Каждая сторона, осуждая сам факт столкновений и сохраняя внешнюю лояльность правительству, пыталась воспользоваться кризисом для доказательства своей правоты. Денни обычно находила газеты на улицах. Она больше не могла сидеть дома, пусть и в городе творилось черт знает что. Но она не могла больше без того, чтобы не помогать людям, и пусть в любой момент ее могли пристрелить, Денни все равно снова начала раздавать хлеб и крупы, пусть и с поставками из Франции не все было гладко. В те дни она снова увиделась с Оруэллом, сказав ему «спасибо» за то, что Давид больше не имел никакого отношения к анархистам. Они говорили недолго, да и писатель собирался оставить город, охваченный анархистским бунтом. 7 мая в Барселону вошли правительственные войска, состоявшие из правых социалистов и коммунистов. После прибытия войск более трехсот членов НКТ и ПОУМ было арестовано. Их обвинили в организации мятежа, и они ждали приговора в Монтжуике. Всего, по официальным данным, в ходе уличных боев в Барселоне погибло пятьсот человек и не менее сотни были ранены. Но это сводки, найденные историками, в реальности тогда казалось, что убитых и раненных в разы больше. Улицы вернулись в нормальное состояние словно и ничего не было, и началась уборка баррикад. Волнения в Барселоне наконец закончились. — Это значит, что мы можем… — Денни поджала губу, смотря на мужа. — Нет, не можем, — он протянул к ней руку. — Не можем успокоиться. Еще ничего не решено, но и ничего еще не потеряно. Да, это показывает еще раз, что даже мы — те, кто всей душой воюет за республику — не едины. Мы не можем договориться между собой, а это означает, что фашисты запросто смогут найти слабое место. — Серхио сказал, что это нужно было сделать, — Денни сделала глоток остывшего чая. — Кое-что он так и не понял, — Давид отвернулся, чтобы не видеть кричащие заголовки. — Их было много. Этих людей было много, и они могли бы противостоять Франко, Моле или их друзьям немцем. — Эти ублюдки разбомбили Гернику! — вырвалось у Денни. — Но самое интересное то, что они сделают все, чтобы на выставке Пикассо не показал свою картину. — Почему бы и тебе не сделать это? — Давид провел пальцем по ее ладони. — Я не ощущаю в себе больше сил для этого, — виновато прошептала Денни. — А ты загляни в себя. — Сеньоры, — в комнате появилась Мартина. С ней было двое мужчин в форме комиссаров, — я говорила им, что им тут делать нечего, но они такие настойчивые. — Что-то случилось? — спросил Давид, смотря на мужчин. — Давид Леорис, вы арестованы, — и ему показали орден. — За что? — у Денни задрожали губы. — За участие в мятеже. — Но мой муж больше не состоит в НКТ, — возразила Денни. — А это мы еще выясним. Отца забрали в тот день, а мама стала обивать все пороги, чтобы добиться справедливости. Именно в те черные дни пока никто не знал, что случится дальше, она написала свою самую известную картину, до сих пор вызывавшая страх и трепет у меня в душе.