Жена тореадора

Теруэль, 1938 В те дни где-то в глубине души мы знали, что все потеряно, но все еще теплилась надежда на то, что, может быть, все же многое изменится. Я ощущал постоянно тревогу. Каждый раз, проходя мимо нашего дома и видя странных людей, мне казалось, что за нами шпионят. В городе хватало шпионов Франко и все они готовили почву к захвату города. Серхио постоянно отправлял всяких парней к нашему дому, но я с ним не виделся, а вот мама постоянно с ним встречалась. Серхио здорово помог нашей семье, когда все, казалось, было потеряно. К концу 1937 года мы дошли до того состояния, когда денег у нас почти не осталось. Мама распродала все: свои картины, платья, меха, украшения, трахе-де-лусес отца, все предметы быта из дома, на которые несколько лет тому назад дал денег мой дед. Мы жили только благодаря смышленым иностранным журналистам, очень симпатизирующие маме. Платить слугам было нечем, но никто нас не бросал, хоть и прекрасно понимали, что с такими новостями с фронта нечего делать в нашем доме. Наш стол скудным, а помогать как раньше другим мы больше не могли. В итоге мама решила пойти на работу. Для нее это было трудное решение. Отец где-то воевал, и мы получали от него скупые письма, а мама, работая на республиканских пропагандистов, стала печать листовки. Для нее свободолюбивой пташки это было трудное решение, ударившие по ее самолюбию. Ее последние полотно никому не было нужно и никто его не хотел купить. Денни была в отчаянии, по сути, и не знала, что именно ей делать. Война продолжалась, и ей, казалось, нет конца и края. На самом деле оставалось чуть больше года до того, как Франко наденет поводок на всю страну, но тогда мало кто задумывался об этом. Однако, тревожные настроения все больше и больше охватывали горожан. — От папы ничего? — спросил я. — Нет, — мама поджала губы. — Ничего. Я пыталась узнать, где он, но мне показалось, что он в этом пекле — Теруэль. В этом слове было много боли. Много надежд — мало радости. Все могло бы обернуться чуть иначе, но в итоге сложилось все плохо. Это был первый звонок будущего проигрыша. Но казалось, еще можно отыграться. В спорте проще все потерять, а потом все вернуть. В жизни же все намного иначе и сложнее. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, почему долгие годы бежал. Мне не хотелось быть как все с одной стороны, а с другой страшно боялся привязываться к месту, людям, начиная думать о будущем. Я стал бродяжкой именно поэтому, и даже сейчас, будучи отцом и мужем, мне трудно сказать себе «нет» и остаться на одном месте. Лула такая же, как и я, мы сделаны с ней из одного теста. Два ребенка, что забыли свои настоящие корни. Два порождения войны и тех, кто хотел сделать как лучше. Может быть, поэтому мое поколение старается все исправить? Мы хотим иной жизни, но, кажется, этот мир не может существовать без войн. Теруэль — небольшой провинциальный городок, расположенный в нижнем Арагоне. Благодаря Альфонсо II Арагонским был укреплен, как естественная приграничная крепость между христианскими и мавританскими государствами. Так было до пятнадцатого века, пока Католические короли не изгнали мусульман, в 1937 году город выполнял ту же роль, разделяя республиканскую Валенсию и националистическую Сарагосу. Город, расположенный на слиянии рек Турия и Альфамбра, окруженный со всех сторон довольно высокими горами, после неоднократных попыток штурма был дополнительно укреплен рядами траншей франкистами. Это самый холодный город Испании, и конечно, сражение осень и в начале зимы обещало быть трудным. Численность республиканцев под Теруэлем насчитывала сто тысяч человек. Более ста единиц бронетехники и почти все республиканские ВВС. Руководство войсками осуществлял генерал Хуан Эрнандес Сарабия [1]. Будучи из военной семьи, прошел военную школу, дружил с Мануэлом Асанья, и выступал против диктатуры Примо де Ривера. Казалось, он был опытным воякой, но поставить его во главе операции оказалось большой ошибкой. От использования в битве интернациональных бригад было решено отказаться — Теруэль должен был стать своей операцией. Но лишние люди точно бы не помешали, но республиканцы, как и Гитлер позже, верили, что можно сделать все своими силами, да и вполне возможно, чудо. Националисты мало что могли противопоставить на этом участке фронта. Город защищало в десять раз меньше человек под командованием полковника Доминго Рэй д’Аркура [2]. И, казалось бы, нет ничего проще, чем взять город, где мало техники, людей и уверенности в победе. Но иногда не численность солдат решает исход боя. — Не нравится мне эта самоуверенность, — Давид закурил. Будучи матадором Давид никогда не курил. Табак делал дыхание не таким подвижным, как он всегда считал. Хотя у меня было много времени, чтобы убедиться в обратном. Все вокалисты рок-группы курили и на сцене выдавали такие звуки на сцене, что он понимал — сигареты тут не помеха. Но на фронте Давид стал курить. Это делали все, да и табак убивал нервозность. А поводов для беспокойств было каждый раз все больше и больше. — Леорис, опять ты нагнетаешь, — ответил Себастьян Хилес. — Ты же матадор. — Ну это не значит, что я верю в то, что чудеса случаются просто так, — он посмотрел по сторонам. Сегодня они ехали в машине к новому пункту назначения, и никто толком не знал, что будет дальше. После конфликта с начальством Давида понизили: он перестал командовать небольшим отрядом, став обычным солдатом. Давид не переживал по этому поводу, скинув с себя часть ответственности, смог вздохнуть спокойно. Надо было радоваться, ведь за то, что перечил начальству, можно было оказаться под трибуналом. Так и случилось бы, если предположение Давида не оказалось верным. Но все равно пришлось лишиться своего назначения. — Нас больше, чем их, — сказал кто-то из солдат. — Ну что тебе еще надо. — Русские выигрывали у турков, каких всегда было больше, — Давид кинул окурок на землю. — Не знаю, но ничем хорошим все это не окончится. — Держи мысли при себе, а то точно расстреляют, — посоветовали солдаты. В середине декабря днем республиканцы, не проводя авианалетов и артподготовок, начали наступление на Теруэль, сильные морозы и снегопады помогли внезапности нападения, как и скрытое сосредоточение войск. Генерал Сарабия полагал окружить Теруэль шестью дивизиями и ударами с трех сторон захватить город. Наступление прикрывали еще две дивизии, которые должны были пресечь попытки националистов прийти на помощь осажденным. Казалось бы, все идеально. План точный и не оставляет никаких надежд сопернику. Как бы ни нравились приказы начальства, их надо было выполнять. Но последующие пять дней Давида не покидало ощущение тревоги, отчего в груди было тяжело, словно там рос камень, а на душе скребли кошки. Это было ужасное ощущение, когда видишь на лицах людей радость и надежды, но сам в это никак не веришь. Давид хотел думать иначе, но все же столько суеверных знаков говорило о другом. Через два дня республиканцы при поддержке авиации прорвали позиции националистов и окружили город. Еще спустя день республиканцы заняли позиции на холме к югу от Теруэля и атаковали старое городское кладбище, сказав, что мертвым уже все равно и они воюют сейчас за живых. Три дня спустя республиканцы ворвались в город, но националисты сумели удержать центр города. На улицах города шли ожесточенные схватки. Уже в новом году, через две недели боев остатки гарнизона во главе с полковником Рей де д’Аркура сдались в плен, и город перешел в руки республиканцев. Командование националистов расценило поступок Рей де д’Аркура как предательство, военный трибунал заочно приговорили его к смертной казни. Победа подняла моральный дух Народной армии, но она же стоила ей больших потерь в людях и технике. На фронте установилось затишье. Нападение республиканцев на Теруэль вызвало растерянность в ставке Франко и у его армии. Немецкие военные советники предлагали Франко ответить республиканцам ударом на Центральном фронте, но тот не решился. Для помощи осаждённому Теруэлю были направлены силы. В последний день года они прорвались к городу, пытаясь его занять. Но подрыв мостов по приказу Сарабии вынудили националистов отступить. — Ну, вот, Леорис, а ты был так пессимистично настроен, — Себастьян похлопал его по плечу. — Мы победили, а это самое важное. Если дело пойдет, то дадим по зубам всем им. — Сколько людей мы потеряли? — Давид и не ждал ответа. — Мы могли бы многое сделать иначе. — Уже рано сотрясать воздух, — Себастьян посмотрел на город, что оставался позади их. — Все почти кончено. — Я бы так не думал. От победы остался какой-то горький привкус. Вроде бы и все хорошо, но все равно с трудом верилось в то, что война свернет на другой путь. До этого было также: победа, а за ним проигрыш. За эти месяцы Давид уже успел разочароваться в правительстве, в том, что они делали, и куда вели страны. Он все еще верил в то, что республика окажется сильнее. Верил в то, что фашисты не придут к власти, но он уже не верил в слова политиков. Он ощущал, как усталость и разочарование подтачивают его душу все больше и больше. Беспокойный червь сомнений и неверия грыз его разум все сильнее. Давиду оставалось только ждать, и это было самое выматывающие в жизни, но ничего иного пока не оставалось. При сильных морозах и снегопадах сражение начались снова. При поддержке артиллерии и авиации войска националистов перешли в наступление. Части Народной армии понесли огромные потери, начала ощущаться острая нехватка медикаментов, оружия и боеприпасов. Генерал Сарабия ввел подкрепления для контрнаступления в долине реки Альфамбра, но безуспешно. В итоге националисты взяли под контроль правый берег Альфамбры. Армия республиканцев оказалась в осаде. В начале февраля генерал Ягуэ нанес неожиданный удар по позициям неприятеля, и за два дня боев националисты продвинулись на сорок километров. Республиканцы потеряли тысячи солдат и офицеров, множество людей оказалось в плену. В середине февраля войска националистов вышли к Теруэлю, а после чего к ним пришло подкрепление. На помощь осажденным пришел еще один корпус, но было уже слишком поздно. Республиканцы оказались в ловушке. Прието был вынужден разрешить войскам отступить. Отступление быстро переросло в бегство, в частности, в Теруэле была брошена изнурённая боями, которой пришлось самостоятельно выходить из окружения. Националисты взяли Теруэль, не встретив достойного сопротивления. Многие из солдат республиканской армии попали в плен при попытке покинуть город. Первоначально переброска под Теруэль значительных сил вынудила националистов отложить штурм Мадрида. Однако сражение за город стало битвой на истощение сил. Получилось так, что националисты оказались в более выигрышном положении по сравнению с республиканцами. Поражение в битве за Теруэль окончательно подорвало веру большинства сторонников Испанской республики в победу. Битва за Теруэль ознаменовала переход стратегической инициативы в войне к Национальной армии. И это был полный крах. — Куда дальше? — спросил Себастьян, ощущая, как от ранения жжет лицо. — Не знаю, но все это мне уже не нравится, — Давид закурил. — Домой бы… Но вряд ли. — Ты женат? — Да, — Давид посмотрел вдаль, словно там можно разглядеть оставленный Теруэль — крушение их надежд и идеалов. — А я нет. — Еще непоздно, — Давид грустно улыбнулся. — А дети есть? — Да, сын, — но не стал говорить про дочку от Солы. — Счастливый ты. — Какой мир мы им оставим? — Давид вздохнул. — Плохой мир, Леорис, — Себастьян приложил руку к щеке. Папа, мы все же построили свой мир, пусть еще так мало сделано. Но все же мы живем не в том аде, в котором оказался ты и ваше поколение. И мне жаль, что ты так и не узнал этого.

***

Барселона, 1938 — Хоть одна весточка есть? — голос Ирене дрогнул, когда Денни принесла письма. — Нет, — она кинула стопку на стол. — Ничего нет. — Его убили, — простонала Ирене. — Хватит! Вы никогда не переживали за него, когда он выходил на арену, но сейчас поддались этим стенаниям, что на каждой улице слышны! — Денни, опомнись! Ты не читала газет? Не знаешь примерно сколько убито или взято в плен? — Я знаю, что от властей мне не приходило телеграмм. Как придет, так сразу же поговорим обо всем, — отрезала она. Денни не желала ничего слышать о смерти Давида. Ей даже мысли не могла прийти в голову, что его труп теперь гниет где-то по Теруэлью. Она и не допускала мысли, что его взяли в плен. Денни старалась не думать о плохом, пусть и все твердить о другом. И, конечно, она продолжала жить дальше, надеясь, что завтра все же Давид вернется домой, как это часто бывало до этого. Он вернулся в конце февраля. Поздно ночью, когда все спали. Люди Серхио не поняли ничего и связали его, поднялся шум, и мама вышла ко всем, признав в небритом мужчине в потрепанной форме мужа. Она знала, что верила не просто так, но не понимала, куда идет вся их история. Забегая вперед, я скажу, что Каталония пала через год. И это было самое печальное время в нашей истории.