Жена тореадора

Барселона, 1938 Я видел отца не в последний раз. После трехнедельного отпуска он снова уехал, оказавших в рядах тех, кто сражался за Каталонию. Он потом приезжал домой в сентябре, а после я видел его в последний раз за несколько дней до того, как пала Барселона. Но никто особо не понимал тогда, сколько именно нам отмерила судьба. Мы жили здесь и сейчас, хоть и предпочитали думать о том, что когда-то война окончится и тогда все изменится. В суете мы просто поговорили об обычных делах, совсем не зная, что вечером произойдет то, что разделить нашу жизнь на «до» и «после». Но сейчас немного не об этом, мы дойдем до этого уже совсем скоро. В те дни, когда отец был рядом, я все больше понимал, что с ним сделала война. От его жизнелюбия уже мало, что осталось. Он смотрел на мир, меня и жену совсем другими глазами. В его темных глазах я видел порой пустоту, и меня это пугало. Ману часто брала меня за руку, и уводила из комнаты, говоря, что отцу надо побыть одному. Ему и правда нравилось больше бывать в одиночестве. Мама пропадала на работе, и поэтому они с отцом виделись не так часто. — Что с тобой? — как-то спросил я, совсем не понимая в свои восемь лет, что на самом деле творится на фронте. Мы не жили в Мадриде, который постоянно бомбили. Люди по звуку могли угадывать название самолета, совершающий налет. Мы не жили в осаде. Мы жили в Барселоне недалеко от границы с Францией, через которую СССР поставляли помощь республике. Мы были в городе, который пусть и потерял свой лоск, но оставался свободным во всех смыслах этого слова. И пусть у нас толком не было денег, все равно наше положение было в разы лучше, чем у тех, кто находился сейчас в Мадриде или любом другом городе, где властвовал Франко. Я не понимал много, и смотря на угрюмого отца думал, что кто-то из нашей семьи провинился. Отец посмотрел на меня, а потом взял портсигар и закурил. Я молчал и не знал, что сказать. — Со мной все в порядке. — ответил он, но я слабо верил в это. Мне, кажется, тогда его грызли некие сомнения. Только сейчас мне представилось узнать, что случилось на самом деле. Хранитель архива отдал мне большую коробку документов, какие мы сразу же начали изучать. Дело было не в Соле, а в Эсме. В те смутные дни она работала на различные фашистские организации. Эсме уехала из города еще год назад, и вот вернулась, чтобы начать собирать данные для предстоящей операции Франко. Она покрасила волосы в черный цвет, сменила весь гардероб, перебралась жить в район подальше от Готического. Эсме старалась вести тихую жизнь, при этом работая на каталонское правительство в секретном отделе. Она переправляла данные другой стороне, используя разные каналы. Обычно она уносила документы в кафе, где передавала бармену, или же передавала булочнику в соседнем районе. Были у Эсме и другие каналы передачи информации, но на редко к ним прибегала, чтобы мало показываться на публике. Даже ее старая мать не знала, где находится ее дочь. Многим в Каталонии было очевидно, что кто-то сливает данные, уж очень Франко стал себя нагло вести. В те дни все стали подозрительными. Каждый старалась в своем соседе, друге, просто знакомом обнаружить шпиона и выполнить долг перед краем. Почти все дни начались с шепотков, кого сегодня забрали в комендатуру для выяснения обстоятельств. Кто-то возвращался, кто-то оставался в Монжуике, а позже спустя время узнавали — предателя все же казнили. В те дни не было милосердия, только правильные или неправильные поступки. Когда враг был уже на пороге, то любой метод для достижения цели подошел бы. Эсме Давид увидел в булочной. Он забрел туда случайно, но и не стоит думать, будто он редко покидал пределы своего района. Он не стал к ней подходить, но ее действия ему казались очень подозрительными. Давид наблюдал за ней, не снимая шляпы, куря в стороне, боясь, что она его заметит. Эсме покинула булочную, и тогда он двинулся за ней. Он знал, как себя ведут агенты. Они часто на фронте выявляли вражеских агентов. До того как Давида разжаловали до простого солдата, он многим чем занимался на фронте: разведкой, поимкой, командованием. Судьба бросала его из стороны в стороны, а он предпочитал делать, что ничего не происходит необычного. Давид знал, где теперь живет Эсме, и ему все не давало покоя, как она выглядит, что делала, и что с ней случилось на самом деле. Он давно разлюбил ее, а роман с ней, как и помолвка, казалась чем-то далеким. Прошло почти десять лет с тех пор, как они расстались, а ощущалось, будто это случилось в прошлой жизни. Время многое заставляет нас переоценить: что-то спустя годы кажется не существенным, что-то важным, а чего-то люди совсем забывают. Одно событие наслаивается на другое, и оттого многие моменты отдаляются от нас все дальше и дальше. — Я видел сегодня Эсме, — сказал вечер Давид. Денни посмотрела на него. Она перестала расчесывать волосы, ощущая как внутри нее разрастается настоящие беспокойство. Даниэла помнила, что случилось в прошлом году, когда Эсме принесла в комендатуру ложный донос на Давида. Все могло бы окончиться плохо, но повезло, упорство Денни спасло всю ситуацию. — Мне, кажется, она шпионит. — Говорили, что она работает на фашистов. Тем более именно из-за нее тебя чуть не швырнули в тюрьму, — Денни говорила пылко, и было слышно как ее каждое слово дышало злостью. — Да, я знаю, — он провел ладонью по постели, зовя Денни к себе. Она еще пару минут приглаживала волосы, а потом, сняв старый махровый халат, забралась под покрывало. Денни прижалась к мужу. Она часто слышала разговоры других женщин. Они испытывали такие же странные и смутные чувства, как и она. До войны все было несколько иначе. Даниэла ощущала потребность в том, чтобы быть с Давидом постоянно. Она любила его, обожала, хотела, а он отвечал ей тем же самым. Ночами на светлых простынях они удовлетворяли свою жажду друг по другу. Но война все между ними изменила. Первые встречи после разлуки они не могли оторваться друг от друга, а потом Денни привыкла к тому, что одна. Это было очень сложно, но иного пути у нее не было, иначе бы она сошла с ума в пучине ожидания скорой встречи. У нее никогда не было четкой даты возвращения Давида, уверенности — вот пройдет всего неделя — и они увидятся. Ей приходилось жить и решать в одиночку много проблем. И вот он снова возвращался домой и, несмотря на бушующую радость в груди, она ощущала некий дискомфорт. С каждым разом родной человек становился чужим. В те недели, месяцы и дни на фронте Давид медленно превращался в другого человека. Она и сама понимала, как меняется, и оказываясь с ним в постели, первое время она пыталась вспомнить — кто они есть друг для друга. Казалось бы, нет ничего естественней, нежели остаться наедине с любимым человеком, но все было не так уж и просто. Денни и сейчас старалась найти в себе нужное чувство. Она поцеловала его в плечо, он стал меланхолично перебивать ее волосы, какие на давно уже перестала стричь или красить. В прядях местами поблескивали седые пряди: война не добавляла ни покоя, ни молодости. — Что ты будешь делать? — спросила она. — Думаю, что буду за ней следить, а потом, получив уверенность в своих действиях, сдам ее. — Она заслужила это, — вынесла свой приговор Дении. — Она выбрала ни ту сторону. — Иногда мне кажется, что мы все выбрали не ту сторону, — он вздохнул. — Стоило бы бежать… — Граница с Францией еще открыта, — Денни ухватилась его короткую фразу, которая могла бы стать их спасением. — Мы можем это сделать. — Да, но кем мы будем, если оставим Каталонию истекать кровью? — Давид устало прикрыл глаза. — Помнишь еще задолго до всего этого, все твердили, если не падет Каталония, то и ничего страшного не случится. — Они уже стягивают сюда силы, — Денни посмотрел на мужа. — Знаю, — он поцеловал ее между глаз. — Но все же ветер запросто может перемениться. Давид и сам слабо в это верил. Жизнь столько раз его обманывала. Последние события заставили его разочароваться во многом, но еще теплилась надежда — все изменится в другую сторону.

***

Давид не видел Долорес Иннасио. В последний раз он встречался с ней до войны, когда тучи только начинали сгущаться, а он все еще управлялся после неудачной корриды. Давид знал, что Долорес больше не содержала салон, его закрыли анархисты, как ненужный обществу элемент. Первое время денег Долорес хватало, чтобы пережить трудности, а потом она снова вернулась к старому занятию. Пусть и она уже была не такой молодой, но ее опыт в обольщение мужчин все же брал над всем вверх. Долорес работала только у себя дома, и к ней в общей массе приходили только иностранцы. Она мало уже чего боялась, считая, что лучше жить сейчас, чем умереть в нищете и от голода. От волнительной красоты Долорес мало, что уже осталось, но она старалась следить за собой, считая, что женщина даже на войне все еще женщина. Давид заметил ее в очереди за крупой. Он подошел к ней, и она не сразу же узнала его. С минуту она просто смотрела на него, а потом потянулась, чтобы обнять. Она плакала, и ее слезы были искренними. Она и правда была рада его видеть. — Как ты? — спросила она. — Я вернулся с фронта на пару недель, — Давид кисло улыбнулся. — А ты? — Снова торгую собой. Первое время твоя жена здорово всем помогала, но сейчас многое изменилось, — она посмотрела на толпу. — Да, мы сами живем не пойми как, — Давид сник. — Мне нужна помощь. — Помощь? — удивилась она. — Да, помощь, — Давид прищурился. — Надо поймать Эсме, потому что она крыса. — Откуда в тебе столько уверенности в этом? — спросила она. — Я знаю это уже наверняка. Пять дней слежки дали свои плоды. Давид еще навел справки, узнав, под каким именем сейчас скрывается Эсме, и все пазлы сложились. Сомнений не было на кого именно работала Эсме. — Что я должна сделать? — Пойдем, — он взял ее за локоть и отвел в сторону. План вовсе не был простым. Да, и друзья Давида из разведывательного подразделения не предлагали каких-то легких путей. Им нужен был кто-то, смогший втереться в доверие Эсме. Да, Долорес и Эсме друг друга знали, но это наоборот было преимуществом. Путана в первую очередь была бы за Франко, нежели за республику, которая не раз уже прикрывала бордели и пыталась всячески бороться с проституцией. Долорес решила, что им с Эсме стоит случайно столкнуться где-нибудь, а потом поговорить про все за вином и сигаретой. На это требовалось достаточно времени, и пока Долорес и Эсме налаживали конфликты, Давид и его друзья просто наблюдали за всем. — Пришло письмо от мамы, — Денни подошла к окну. Давид бросил краткий взгляд на жену. Сегодня была не ее смена, и поэтому она могла заняться домом и семьей. — Что она хочет? — он продолжил просматривать газеты, находя статьи лицемерными и лживыми. Чтобы не писала республиканская пресса, уже не изменит того, что Народная армия теряла людей и свои позиции. Война перешла в то русло, когда уже все ясно и победитель уже определен, осталось лишь только дождаться, когда выдохнется окончательно противоположная сторона. — Надеется, что я все же вернусь домой. Про тебя она и ничего не писала, — Денни смяла письмо. — Она всегда была такой эгоисткой. Причитает, что будут думать люди, когда со мной что-то случится. — Их это беспокоит? Там Гитлер воздух сотрясает, — Давид положил газету на диван. — И не просто так. — Я не хочу ей отвечать, — Денни грустно улыбнулась. Она села рядом с мужем, прижимаясь к его груди щекой. — Не хочу даже думать, будто так можно поступить, как она сказала. — А как она сказала? — Давид нахмурился. — Предложила бросить тебя воевать, а самой отправится домой. — Я не буду тебя осуждать, если ты решись на это. — Давид, — уголки ее губ слабо дрогнули, скорее в грустной улыбке, чем радостной, — я не оставлю тебя. Однажды я поклялась, что и в ад за тобой пойду, так и будет. — Денни… я знаю, куда этот мир летит, но я совсем не представляю, что ждет нас, — он провел ладонью по ее волосам. — Как Эсме? — она решила поменять грустную тему. — Пока в разработке, но я думаю, что до моего отъезда все решится. — Не хочу тебя снова отпускать, — прошептала она. Так всегда было. Первое время Даниэла ощущала, как отдается чужому человеку, но потом скованность и растерянность пропадали, и она вспоминала все прежние эмоции, что будил в ней Давид. Когда ему надо было снова уезжать, то между ними снова становилась крепкой связь, какая бушевала до того, как началась война. И разумеется, ей не хотелось все это терять. Не хотелось вновь оказаться в одиночестве. — Я знаю, но я не могу остаться. — Я понимаю, — она поцеловала его в губы. — Денни, если бы я мог, то прожил бы с тобой иную жизнь. — Нет, не прожил бы, — Денни опустила глаза. — Никто бы из нас не прожил эту иную жизнь. В ту ночь все решилось. Эсме удалось поймать на пляже, где она встречалась с агентом. Долорес была с ней, и тогда Эсме все поняла. Она пыталась бежать, зная, что с ней сделают. Она сопротивлялась, понимая, ее жизнь сейчас не принадлежит ей. Эсме выхватила пистолет у солдата. Она направила его на мужчин, помня, что обычно было во всех инструкциях. Нетничего хуже, чем мертвый агент. Никто не сможет узнать пароли и явки, вскрыть всю остальную сеть. Но Эсме колебалась почему-то. Она не могла пусть пулю в висок. И тогда решила взять в плен Долорес. Солдаты призывали ее успокоится отпустить куртизанку, но Эсме продолжала диктовать свои условия. Она требовала ее отпустить и перестать преследовать. Начальник отряда уже был готов пойти на хитрость, но тут завязалась борьба. Прогремел выстрел. Никто не сразу понял, в кого именно стреляли. На песке появилось темное пятно. Это была кровь Долорес. Эсме пытались схватить, но ее сообщник, стрелявший в солдат, помог ей запрыгнуть в лодку и уплыть. — Вот же черт! — узнал утром Давид, когда его друг, Сальвадор Диас, принес новость. — Да, но это не самая печальная новость. Утром Долорес умерла. Мне очень жаль. Она была очень хорошей женщиной. Давид прижал кулак к губам. Она была первой, кто открыл ему радости любви. Первой, кто научил ему многому, и даже спустя годы он был благодарен ей за все. Похороны Долорес были тихими. Давид не желал привлекать внимание к процессии. Стоя рядом с Денни у могилы Долорес, он думал, что этот мир еще нескоро излечиться от страшной болезни. — Береги себя, — Денни обняла его, когда они прощались на вокзале. — И ты, — он поцеловал ее между глаз, замечая первые морщинки на лице. — И ты береги себя. — Возвращайся, — она грустно улыбнулась. — Я постараюсь. Дальше пропасть становилась все ближе и больше.