Жена тореадора

Барселона, 1938 Советские танки и прочая вооруженная техника продолжала исправно поступать в Каталонию. Привозили и немало продовольствия, купленного в более десяти странах или присланного благотворителями. Мама снова ощутила жажду быть нужной. Несмотря на свою работу секретарем, она не отказалась помочь раздавать еду. Я снова ходил с ней по улицам, порой подавая пожилым людям и обездоленным женщинам мешочки с крупой и хлеб. В Мадриде все так же голодали, и все старались на подконтрольные республике территории доставить еды. Нам же оставались крохи, но были рады и этому. Чувство голода со мной осталось надолго. В Англии была голодная юность, время карточек после войны, а потом отчаянное желание вырваться из этого всего захватило меня так сильно, что я обещал себе — никогда не буду знать лишений и продолжаю держать слово. Но были все же рады тому, что у нас существовало в те дни, и неважно каким стал завтрак, обед или ужин. Настроение в Каталонии улучшилось только благодаря тому, что люди поверили в советскую технику, способную их защитить, да стали немного сытыми, уверенными — их не бросит остальная Европа, когда настанут трудные времена. Приехал и новый главный советник — Кузьма Качанов. Вместе с начальником Генерального штаба Висенте Рохо они разработали план выручки столицы республиканской Испании Валенсии. Предполагали преодолеть не слишком широкую, но быстротекущую и с крутыми берегами реку Эбро в низовьях с выходом в тыл группировки генерала Солчаги. До нас долетали крохи информации. В газетах в последнее время вряд ли можно было найти правду, но мы знали, что на Эрбо идет сражение. В те дни я обычно жадно искал в газетах военные сводки. Мы с мамой не имели представления, где вообще находится отец. Он не писал нам, и мы не знали, к кому обратится, чтобы найти правду. То было жаркое лето, когда наступление франкистов на Валенсию и в Эстремадуре выдохлось, франкисты потерпели две местные неудачи. Унылые лица в Барселоне на миг стали улыбчивыми и радостными, ведь Франко потерял три десятка тысяч человек, а еще сколько было раненых и пропавших без вести. Мы же потеряли людей и оружия вдвое меньше, уступили значительную территорию, но удержали большинство важных позиций в горных проходах. До Валенсии националистам было еще очень далеко. Нам же нужно было еще несколько недель продолжать оборону, использовав время для накопления и обучения резервов и закупки всего необходимого за рубежом. Но военное министерство и Генеральный штаб в Барселоне, и главнокомандующий Хосе Миаха в Мадриде были под впечатлением от весенних поражений. Из-за посредственной деятельности разведки они не знали о трудном положении франкистов. По их мнению, части Менендеса держались из последних сил, фронт под Валенсией мог рухнуть. По их настоянию военный министр Негрин санкционировал план наступления на Эбро. — Франко страдает! — сказал мой друг Хорхе Игнаси. — У него нет ни сил, ни людей. — Откуда ты знаешь? — я посмотрел на него. — Вчера слышал, как говорили взрослые. Все уверены, если подсуетится, то Франко придется катиться обратно, — темные глаза друга светились счастьем. — На этом ничего не окончится, — возразил я. Меня, почему-то, не покидало странное предчувствие. Я хотел верить в то, что все идет как надо, но, читая газеты, все меньше находил там правду. Мама же постоянно пыталась развеять мой пессимизм. Она не пыталась спорить со мной, наказывать или же переубедить. Нет, мама просто садилась рядом со мной и слушала мои доводы. Мы с ней стали еще больше близки. Она был моим самым лучшим другом. Мы с ней после уроков бродили по городу, она рассказывала мне про архитектурные стили и художников. Я задавал ей вопросы, интересуясь, как же все устроено в Англии, словно предчувствовал — еще несколько месяцев и мне придется оставить Барселону. В выходные мы ходили на Сант-Себастия, чтобы посмотреть на море. На пляже всегда были люди, пытавшиеся хоть как-то отдохнуть от мысли — завтра и сюда может прийти война. Мы бродили по горячему песку, слушая прибой и ветер. Я вспоминал, как мы приходили сюда, когда я был совсем маленьким. Обычно мы собирали камушки, какие хранились у нас в вазах, стоящих в гостиной. В те дни мы просто бесцельно гуляли. У меня появилось обыкновение брать с собой тот самый синий камень, с чего, по сути, началась история родителей. Я носил его в кармане брюк или куртки, когда ветер был сильным и у моря становилось прохладно. Мама знала об этом, но они ничего не говорила. — Как думаешь, им удастся все провернуть быстро? — спросил ее как-то я. — Я не знаю, — она потупила взгляд, смотря на потрепанные носки черных туфель. — Кто знает, как все дальше сложится. — Иногда мне кажется, что вот сейчас удача на нашей стороне, — я смотрел на небо, сливавшиеся с морем. Оно знало больше, чем мы. Ему неведома была война, голод и страдания, оно просто приносило каждое утро камни и ракушки, стекла и фрагменты старых кораблей. А мы люди всегда зачем-то усложняем, придумываем какие-то сложности, словно нельзя существовать в мире. Море понимало, куда больше нас. — Ну, в мире уже было много войн, и не во всех было предсказуемо, — мама натянуто улыбнулась. — Осталось лишь только ждать, когда все решится. От нас с тобой мало, что зависит. — Ты всегда говорила, что каждый должен заниматься своим делом, — я бросил на нее взгляд. Еще чуть-чуть и я буду выше ее ростом. Мне было почти девять, не так уж и много осталось до того момента, как у меня начнется ломаться голос, а внутри станет пухнуть бунт. — Да, но в военных сражениях мы с тобой ничего не значим. Нам надо только ждать. К наступлению привлекли половину войск, бывших тогда в Каталонии, которые ожидали нападение фалангистов. Люди в форме для меня в те дни стали чем-то обычным. Я часто встречал их на улицах города, кого-то знал, потому что они были вхожи в дом моего друга, с кем-то общалась мама. С этими людьми было спокойно, потому что теплилась крохотная надежда, что они нас защищать в случае агрессии Франко. И вот все три полка ушли, оставив нас без техники, но хотя бы с ощущением — сейчас все решится в пользу республики. Для скрытности операции на первом этапе не планировали участие авиации, решив, что все эти советские самолеты лишь привлекут ненужное внимание. В резерве армии Эбро остался один корпус, чтобы он подстраховать основную армию в случае, если что-то пойдет не так. Но зенитной артиллерии было мало, тяжелой и противотанковой — недостаточно, нужно было тащить технику с других частей страны, но на это не было ни сил, ни времени. Управление армией доверено Хуану Модесто. Энрике Листер тоже участвовал в сражении, руководя корпусом. Самый молодой командир корпуса испанской войны, двадцативосьмилетний Мануэль Тагуэнья тоже участвовал. Я знал его лично. В былые времена он заходил к нам домой, отец всегда его уважал, а еще мне кажется, он был влюблен в мою мать. Артиллерией армии руководил полковник Энрике Хурадо, который до последнего пытался защищать Барселону, а потом помогал людям уходить через границу, но тогда он был славным воякой, которого мы все знали и уважали. — С такой компанией ничего не страшно, — приговаривал я постоянно Ману, словно пытаясь всех убедить — все идет хорошо. — Вот бы все получилось, — Ману продолжила месить тесто из серой не пригодной для еды муки, но в последнее время у нас не было другой еды. — Где же наш хозяин? — Он точно там, — почему-то радовался я. Мне не надо было радоваться этому, ведь отца могли убить в любой миг, но я был так счастлив тому, что, казалось, удача наконец-то смотри в нашу сторону, что не замечал, как рассуждаю. Я был мальчишкой, познавшим невзгоды войны, знающим, что люди и правда умирают, а шпионы не дремлют, поджидая нас везде. Но я, как и все за последние три года, устал от всего этого. Мне хотелось снова заняться игрой на скрипку, взять Ану и повести ее по улицам Барселоны, купить ей понче-сеговии или же жареные каштаны и показать город. Тогда мне хотелось любить. Меня посещали мысли о чувствах, о том, что они могут значить для людей. Поэтому я верил в чудо и силу нашей армии. Меня, как и всех нельзя винить в том, что мы в самые трудные времена отчаянно цепляемся за последние остатки надежды, моля Бога, чтобы он простил нас и понял все. Отец и Ирене водили меня на мессы, но я всегда был далек от этого. Религия для меня была чем-то сложным, но в те дни я подходил к Ирене и просил ее объяснить, как молиться. Она терпеливо объясняла, пока не слегла. Я говорил, что когда окончилась война, то она лежала в больнице. Мы с мамой постоянно ее навещали, принося разные вкусности и книги. Ирене же просила нас не тревожиться, но я знал — дело плохо. — Сколько, Денни? — как-то услышал я. — Врачи сказали год, а может быть, и меньше, — выдохнула тяжело мама. — Я не хотела вам говорить. — Денни, ты должна забрать сына и уехать из этой чертовой страны, — попросила Ирене. — Я не могу, — она покачала головой. Я стоял и наблюдал за ними из-за угла, боясь выдать себя. — Я не могу бросить Давида. — Ты даже не знаешь, где он сейчас находится, — вспылила Ирене. — Но это будет нечестно по отношению к нему. Нечестно по отношению к нам всем! — она была непреклонной. — Денни, не будь такой упрямой. Я знаю, что тебе хочется, как книжной героине, последовать за своим мужем и в рай, и в ад, но в жизни все иначе. — Я знаю, но я люблю его и не хочу быть предательницей. — Если ты не спасешь своего ребенка, то тогда будешь предательницей, — сказала Ирене. — А теперь иди и подумай обо всем. — Все еще может решиться в лучшую сторону. — Ты еще не поняла, что все уже потерянно? — Ирене откинулась на подушку. — Надежда никогда не умирает. Технически переправа через Эбро была хорошо подготовлена и продумана. Перед наступлением пристреляно много целей на южном берегу Эбро, заготовили понтоны и материалы для сооружения мостов, реквизировали рыбацкие лодки, нашли проводников из местных жителей. Части подтягивали к реке тайно по ночам, чтобы Франко ничего не понял. Из-за размаха операции некоторые сведения все же стали известны разведкам франкистов и итальянского корпуса. О предполагаемом наступлении сотрудники разведки доложили командующему националистами генералу Ягуэ, но он счел сведения дезинформацией и мер не принял. Ягуэ и его штаб рассчитывали на проволочные заграждения и пулемёты на южном берегу Эбро, которую франкисты с южных высот держали под наблюдением и обстрелом, прекращая их только в ночью. Темной ночью республиканцы после короткой, но эффективной подготовки начали форсирование Эбро. Артиллерия стреляла только по разведанным целям, что даже оценили немцы, находящие на службе в тех местах. Переправу пехоты начали в темноте, она была организованная и имела успех на пяти из шести запланированных участков, что можно было считать большой удачей. Три корпуса республиканцев переправились через реку, захватив франкистов врасплох. — Противник свалился на нас как горная лавина, — в итоге рассказывали франкисты после сражения. Они не думали, что их противники могут оказаться такими хитрыми и непредсказуемыми. У Модесто было тройное преимущество в пехоте и большое — в вооружении. Республиканцы начали крупнейшее наступление. За несколько дней разбиты две дивизии франкистов. Подобная новость во всех частях Испании воспринималась, как божья благодать. Радио не переставало сообщать обо всем происходящем на фронтах, рассказывая, что у республики получилось дать по зубам армии Франко. Вновь выделился корпус Листера. Он за два дня быстрым броском прошел по пересеченной местности с боями в жару почти сорок километров и подошел на подступы к Гандесе. Для всех он был героем. В Республике под влиянием победных сводок Генерального штаба было радостное возбуждение, у кого было вино, то доставал свои запасы и опустошал их, радуясь, тому, как плохо сейчас Франко и его компании. Негрин, коммунисты и Альварес дель Вайо смотрелись победителями, хотя еще недавно в барах и кофейнях их клейми тихо позором, проклиная последними испанскими ругательствами, считая виновниками всех поражений и страшных потерь. Даже Асанья, казалось, на несколько дней стал оптимистом, хотя он обычно предпочитал не радоваться раньше времени. Газеты писали, что французский министр иностранных дел Жорж Боннэ, ненавидевший Республику, при вести о наступлении на Эбро слег от огорчения, но всех это только забавляло. Даже Муссолини предрекал поражение Франко. Правда, прорыв врага на Эбро и неудачное начало новой, тяжелой и незапланированной в Бургосе битвы не привели к роковому смятению в руководстве националистов. Франко многие считали коварным и злопамятным, но он не попытался свести счеты со строптивым и самоуверенным Ягуэ, оставив того в должности, он этим выразил ему доверие. Франко немедля приказал прекратить операции у Валенсии и в Эстремадуре и направить мощные резервы к Эбро. Германо-итальянской «легионарной авиации» предписали обрушиться не на авангарды Модесто, атаковавшие Гандесу, а на переправы республиканцев и тылы, чтобы оставить Листера и Тагуэнью без снабжения и резервов. Франко на основании прежнего хода войны был уверен, что республиканцы все равно продвинутся ненамного, а затем их, без снабжения и подкреплений, будет нетрудно быстро фланговыми ударами южнее Эбро отрезать и уничтожить. Предвидя трудности, Франко направил вскоре в Берлин просьбу о новой большой партии военных поставок, и немцы согласились. В сроках и темпах наступления республиканцев Франко не ошибся. Роковое последствие разгрома и бегства республиканцев в Арагоне — нехватка грузовых автомобилей — помешало вводу в сражение рекрутов оперативно, им пришлось идти пешком к месту боев. А танки и бронеавтомобили, скопившиеся у немногочисленных переправ, стали мишенью самолетов. Это самый страшный фронт из всех, которые мы видели на страницах газет. Все шло не так, как мы планировали, а враг успел раскусить план, подвести дополнительные силы, сделать укрепление и в итоге нанести удар. Мне запомнилась одна статья на все жизнь. Кто-то из маминых друзей принес газеты к нам, а я понимал итальянский, потому что он родственный испанскому. «Ликвидировать красных, укрепившихся на правом берегу Эбро, нелегко. Мы имеем дело не с ордами дружинников, а со сколоченной и хорошо обученной армией», — писала во время битвы итальянская фашистская газета «Джорнале д’Италия». И у меня закралась надежда, что они все же сломают о нас зубы. К октябрю франкисты заняли половину плацдарма, утраченного ими ранее, за пять дней, и воздушными налетами уничтожили почти все республиканские переправы. Националисты наращивали наступление. Армия Модесто могла им противопоставить почти ничего. Она расстреливала последние снаряды и физически была истощена. Наступил холод. В ноябре в долине реки Эбро выпал снег. В те дни в Мюнхене Гитлер с Англией и Францией делил Чехословакию, и мир неумолимо летел в пропасть, приближаясь к еще одной войне. Негрин долго не разрешало отступление из-за реки. Он надеялся истощить франкистов и склонить их к переговорам. Оборона плацдарма южнее реки давала республиканцам если не иллюзию грядущей победы, то хотя бы иллюзию военного равновесия. Но надежды не подкреплены трезвыми расчетами. Силы республиканцев иссякали быстрее, чем силы франкистов. 11 ноября генерал Ягуэ двинул свои части в пятое наступление. Через три дня главное командование республиканцев разрешила Модесто эвакуировать то, что осталось от его соединений. Целых переправ более не было. Остатки армии Эбро на лодках вернулись на северный берег реки. Все было для нас кончено. В декабре вернулся отец, и мы вместе встретили Рождество, еще не зная, что за месяц все изменится до неузнаваемости. Оставалось не так много дней до того, как пала Барселона.