Жена тореадора

Барселона, 1939 Мы с Лулой пустились в путешествия. Прежде чем отправится снова в Барселону, мы решили отправится в Калифорнию. Моя группа взяла перерыв после тура, чтобы привести в порядок личные дела. Я был рад этому, пусть и скучал по своей работе. Лула все больше и больше советовала мне уже быть не просто походным начальником, а просто менеджером. Я задумывался об этом, но для начала надо было разобраться с положением дел, чтобы приступить к поиску какой-нибудь перспективной группы, которую я мог бы вывести на вершину успеха. Но пока мои мысли занимала история моих родителей. Мы почти подошли к финалу, ведь осталось не так много рассказать, и чем дальше я двигаюсь, тем больше узнаю новых подробностей. Воспоминания о тех днях до сих пор причиняют боль. Они как освежеванные раны, заставляющие человека медленно и мучительно умирать. Чем сильнее и глубже ты задумываешься, тем больше начинаешь строить догадки, ведущие в альтернативный мир, где нет войны, где любовь побеждает все, а история сложилась совершенно иначе. К сожаления это всего лишь бесплотные мечты, не ведущие ни к чему хорошему. Из прошлого можно только вынести выводы, чтобы подобное никогда не повторилось, но кажется, люди не научились этого делать, иначе бы не наступали на одни и те же грабли из раза в раз. Я все время думаю, что стало бы с моей семьей, если бы мы сбежали, когда была возможность, и понимаю, что это вряд ли бы случилось. Отец не хотел бросать больную мать, а переезда она могла бы и не выдержать, ведь перейти границу было не из легких. В общем, все снова уперлось в других людей, да и казалось, что Барселона выстоит как и вначале войны, когда к нам сунулись фалангисты. Надежда не умирает последней, так ведь? В то время, когда утомленные тяжелыми боями, но оставшиеся непобежденными бойцы армии Эбро смотрели в глаза смерти, в Барселоне в октябре состоялся прощальный парад бойцов интербригад, которые возвращались к родным очагам. Многие не знали, что у них впереди тюрьмы, фашистские концлагеря и сталинские репрессии. Никто не знал, что дальше ничего хорошего не случится, но заглянуть в будущее никто не мог. Мы с мамой вышли на улицу, чтобы посмотреть, как чествуют многих ее друзей. Они покидали нас, и от этого на душе становилось горько. Я смотрела на маму, у нее в глазах стояли слезы. Кажется, она начала понимать, что скоро останется без поддержки. Тысячи жителей во главе с Негрином и Долорес Ибаррури провожали домой своих боевых товарищей по оружию, пришедших на помощь в самый черный час войны. Многие женщины, потерявшие на фронте своих близких, не могли сдержать слез, слушая проникновенные слова Пламенной Долорес: — Матери! Женщины! Когда пройдут годы и затянутся раны войны, когда мрачная память о горьких кровавых днях обернется свободой, любовью и благосостоянием, когда чувство злобы умрет и гордость за свою свободную страну будет одинаково переполнять всех испанцев — тогда поговорите со своими детьми. Расскажите им об Интернациональных бригадах. Расскажите им, как, преодолевая горы и моря, пересекая ощетинившиеся штыками границы, охраняемые голодными псами, жаждущими их крови, эти люди пришли в нашу страну как крестоносцы свободы. Они оставили все — свои дома, свою страну, своих отцов, матерей, жен, братьев, сестер и детей и они пришли, и сказали нам: «Мы здесь и ваше дело, дело Испании — наше дело. Это дело всего передового и прогрессивного человечества». Сегодня они уходят. Многие из них, тысячи из них остаются в испанской земле, и все испанцы будут помнить их всегда». Обращаясь к бойцам интербригад, Долорес Ибаррури воскликнула: — Вы — сама История! Вы — легенда! Вы — героический пример солидарности и всемирного характера демократии. Мы не забудем Вас, и когда оливковое дерево мира вновь даст листья, смешавшись с лавровым венком победы республики, — возвращайтесь! Мы с мамой были очарованы ее горячими словами, охваченные грустью и счастьем от того, что были причастны к истории. Еще вчера некоторые мамины друзья пришли к нам домой, чтобы провести в нашем доме последний вечер. Ману не гоняла меня, разрешив быть рядом со взрослыми, я слышал разные языки, впитывал в себя все эти разговоры о войне, политике и будущем. Стол был очень скромным, но никого это особо не волновало. Проходившие в парадном строю интернационалисты, едва успевали ловить цветы, которые бросали им стоявшие под портретами Асаньи, Негрина и Сталина горожане. Они не знали, что большинству из них уже не было суждено увидеть Испанию свободной. Но некоторые все же вернулись после смерти Франко в 1975 году, проехав по местам былых боев, где они сражались. И отец смог вернутся домой только тогда, когда Франко оставил этот мир, а Испания наконец-то стала свободной. — Как хорошо, что ты вернулся, — Денни прижалась к мужу, ощущая, как часть тревог упали с ее плеч. — Мы слышали столько всего ужасного. — Так и есть, — Давид взял ее за руку и они стали подниматься по лестнице. — У тебя появилась седина? — она посмотрела на него. У отца давно пролегли на лице глубокие морщины. Он состарился за эти несколько лет. Война, переживания, тревоги оставили свой отпечаток на его лице, словно ему не должно было исполнится в следующей году тридцать три года, а все сорок три. Сама Денни тоже не была уже той трепетной девушкой, что приехала в Барселону с Теренсом и осталась тут навсегда. Она давно стала красить волосы, еще после рождение дочери, от того краска придавала то каштановый, то черный оттенок прядям. Денни сильно изменилась, как и Давид, пусть и у нее не было на лице почти морщин, не считая галочки на лбу, но в ней трудно было найти ту, что всегда волновала мужчин в городе. Война никого не щадила и не собиралась быть благосклонной. — Пойдем выпьем, — сказал Давид. — И ляжем спать. — Хорошо, — согласилась она, помня о том, что в буфете стоял дешевый портвейн. Им хотелось думать, что сейчас все будет как прежде, как в те дни, когда еще не было войны. Каждый раз когда они оказывались вместе в спальне, то поначалу ощущали робость. Они были похожи на молодожен, которые никогда не знали плотской любви, и вот сейчас им надо расстаться с девственностью. Но со временем все проходило. Говорят, что мужчина ищет в женщине часть себя, то тогда они будут счастливы вместе, если же он пытается заполнить дыры, то этот брак обречен на провал. Наверное, в те дни и Денни, и Давид пытались залатать душевные дыры, образовавшиеся из-за увиденного. К сожалению тут ничего нельзя сделать, кроме как просто жить дальше. — Что будет дальше? — спросила Денни, когда страсть между ними улеглась. Отступление республиканцев за Эбро и вывод интербригад внесли оживление в ряды капитулянтов и пораженцев, которых начал захватывать «дух Мюнхена», уже парализовавший волю миллионов французов и чехов. Всем казалось, что война уже не случится никогда, раз они сделали то, что хотел Гитлер. Асанья и Бестейро окончательно потеряли веру уже не только в победу, но и в компромиссный мир, где могли бы существовать две Испании, какие могли бы слиться в одну на предстоящих выборах. В кортесах Негрин подвергся атаке республиканцев, баскских и каталонских националистов, но Ламонеда и Ибаррури не менее горячо поддержали главу правительства. И когда Негрин заявил, что его кабинет будет продолжать войну, никто не посмел выразить ему вотум недоверия открыто. Хотя всем было ясно, что дело времени, когда вся страна будет потеряна. — Я не знаю. Они хотят дальше воевать. Возможно, в этом есть некий смысл. Хотя бы потом можно будет сказать, что я сделал все для победы. Но ведь это повлечет за собой потери. Большие, — Давид закурил, подавая Даниэле сигарету. — Никто не знает, как все сложится дальше. — Все вокруг становится только хуже. Острее стала ощущаться нехватка продовольствия, но все, конечно, страшно уставшее от войны, еще держаться и особо не помышляет о капитуляции. — Денни выпустила клуб дыма. — Пока здесь были иностранцы, то все было чуть проще. Сейчас даже хлеб порой не из чего готовить. Мне кажется, что Негрин поздно начал тащить одеяло на себя, вопреки мнению коммунистов лишил крестьян права на свободную торговлю, обязав сдавать все продукты по низким закупочным ценам. Порой мне это напоминает содержание тех пропагандистских книжек, какие приносил Серхио. Только наше правительство далеко не команда Ленина. — Я слышал, что Негрин и Урибе подрались из этого решения, — Давид натянуто улыбнулся. — Мы теряем и людей, и сторонников. Это самое ужасное, что могло случится со страной. — Я думаю, что никакого зерна из Америки не будет, — Денни прищурилась, вспоминая не давние сплетни. Давид больше не собирался воевать. Он считал, что с него хватит, и хотел написать рапорт об отставке, тем более старые травмы и ранения давали о себе знать. Но никто не собирался просто так его отпускать и в итоге Энрике Хурадо переубедил его. Они были знакомы с тех времен, когда война еще не начала разрастаться по всей стране, и всегда друг друга уважали. Денни пусть и не нравилось решение мужа, но она промолчала. Ей хотелось просто побыть со своей семьей, почувствовать — ничего не изменилось. Но за окном бушевала война, а фашисты тащили войска к Каталонии. Республика понимая, куда клонят планы противника начала лихорадочно искать пути решения. Негрин постоянно вел переговоры, чтобы ему поставили технику, но события у восточных границ СССР заставили Сталина больше думать о своей стране, чем о далекой Испании. Помощь вряд ли могла прийти извне и надо было искать ее внутри страны, но тут все было сложнее в разы. Армия прибывала не в самом лучшем положение, и катастрофической была не хватка техники. Еще за несколько месяцев до войны все говорили, что пока стоит Барселона, то и не падет Мадрид, и вот противник поняв, с какого захода лучше победить республику, решило кинуть почти все силы на непреступную Каталонию. — Пойдем пройдемся? — предложил Давид, протягивая руку жене. — Я… — Денни и не знала, что ответить, она так давно не делала этого со своим мужем. — Мне нечего надеть. — Ничего, надень то, что осталось, — она поднялась с дивана и отправилась в спальню. Денни продала почти все свои роскошные платья, и свадебный наряд в том числе. Все говорили, что это плохая примета, но она всегда трезво рассуждала, да и не была особо суеверной. Ирене даже как-то вспомнила на дурные знаки на их свадьбе, сказав, что сейчас разгадала их значение. — Вы хотите сказать, что оторванные бисерины говорили о скорой войне? — смеялась Даниэла. — Они говорили дорогая о том, что война все уничтожит, — Ирене закашляла. Денни быстро надела белую блузку и черную юбку. Туфли она постоянно красила, потому что их носки потеряли свой изначальный внешний вид. Она накинула на плечи шерстяное пальто и вышла в гостиную. — Очень даже нарядно, — отметил Давид. — Ты прост уже забыл, как на самом деле выглядят женщины в вечернем платье, — отметила она. — Забыл, — он улыбнулся. — Может быть и не нужно вспоминать об этом. — Куда пойдем? — она достала из маленькой сумочки тюбик красной помады. — На Ла-Рамблу, конечно, — Давид внимательно смотрел за тем, как жена красит губы, стоя перед зеркалом. — Кажется, в этом углу у нас стоял торшер какого-то редкого дизайнера. — Кажется, — Денни уже и сама не помнила, что именно было в их доме. — Иногда я думаю, что все это было в прошлой жизни. — Я тоже, — согласился он. Он был в военной форме, она одетая в одежду жены рабочего. Ничего яркого или кричащего. Но они были такие счастливые, что за последние месяцы смогли просто выйти по руку друг с другом, чтобы прогуляться по улицам Барселоны. На Ла-Рамбла как и обычно было оживленно. Люди старались ухватится за жизнь, чтобы доказать себе — ничего не потерянно. Давид сразу же купил булочек, чтобы съесть их на ходу. Из ресторанов и баров робко звучала музыка, а фонари светили ярко. Вечер был преисполнен нежности и счастья. — Знаешь, я видела недавно Солу, — зачем-то сказала Денни. Давид напрягся не зная, что ему сейчас сказать. Он ждал, что сейчас жена начнет расспросы, но Денни явно ничего не знала. — Она говорила с тобой? — спросил он. — Нет, но мне совсем не понравилось ее поведение, — Денни прижалась к мужу, обнимая его руку. Ее каблуки стукали по брусчатке. — Она была подозрительной. — Сола скорее всего работает на врага, — Давид достал сигареты. — Но она неуловимая просто. — Я знаю, что после того, как сбежала Эсме, ты не можешь простить себе смерть Долорес, — Денни посмотрела на мужа. — Я просто не могу расстаться с ощущением — все могло быть иначе, — он закурил. — Нашел вредную привычку. — Многие тореро курят, — она улыбнулась. — Табак все же не очень помогает преодолевать трудности на арене, — Давид подвел Денни к бару. — Хочешь зайдем и выпьем. — Хочу, — согласилась она. Они наслаждались собой. Ловили каждый ускользающий момент. Не думали, что сегодня вечером все изменится. Денни смеялась над военными шутками мужа, а он смотрел в ее глаза, понимая, что ради этого момента он всегда преодолевал все трудности. Они любили друг друга, и именно в одну из тех ночей случилось то, что изменило все в итоге. Я знаю, что многие уже поняли, но для меня и самого все это пока большая интрига. Я еще не был в Барселоне, чтобы лично убедиться во всем. А пока, мои родители счастливые отправились домой. Паола отдала записку отцу, и улыбка сползла с его лица. — Что случилось? — спросила встревожено Денни. — Они решили брать Барселону, — вымученно ответил он. — Мы не выстоим. Не выстоим. Даниэла обняла мужа. Она ничего не сказала. То, чего она так боялась, было уже у их порога.