Жена тореадора

Барселона, 1939 Те дни были страшными. Прошло уже столько лет, а я помнил все. Мне недавно исполнилось девять лет — слишком юных возраст, чтобы сталкиваться с подобными вещами — не думал, что скоро мама решит отправить меня подальше от Испании. Почти каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня, наверное, придет Франко. С годами я научился его не боятся. Но тогда мне казалось, что вот прямо завтра он въедет в город, сидя на вороном коне, и всем горожанам придется приветствовать его, иначе всех расстреляют. Трудно было сказать, почему я перестал верить, будто город спасется или же прибудет подмога из Франции. Война уже так долго, а на карте, висящей над каминном в гостиной, все больше появлялось черных пятен. Отец старательно зарисовывал их сразу после новый новостей с фронтов. Я смотрел на линию фронта и все больше верил — победы за нами не будет. Эта убежденность все больше и больше росла во мне, прочно поселившись в голове. Наверное, дети в девять лет не должны знать подобные вещи. Дети должны думать о других вещах, но вместо этого все мои сверстники и друзья гадали, когда войска Франко будут в Барселоне. В тот промозглый январь я еще не знал, что времени осталось не так много, и не увижу родной город уже много. Мы с Луной прибыли в Барселону, чтобы я мог окончить свою историю. Мне осталось сказать уже немного, и мы решили провести время, копаясь в архивах, учитывая, что их только начали открывать. Последние дни республики были сумбурными, а после падение города возникло много тайн, какие были покрыты пылью и временем. У меня не было иллюзий, будто родители могли быть живы, я только не знал, что с ними на самом деле случилось. В архивах Барселоны полно свидетельств жизни, какая была жестоко оборвана. Заставшие воспоминания. Трагические страницы потерянного будущего, отнятого у нас всех. Я пролистывал карточки, видя порой знакомые фамилии, радуясь, что король и его власть готовы показать всему миру, что на самом деле случилось в Испании. Наверное, потребуются еще годы, чтобы оценить масштабы всего бедствия, но сейчас у меня есть возможность заглянуть в прошлое. — Вот она моя карточка, — Луна посмотрела на меня. — Хочешь, мы не будет ворошить прошлое? — Без этого я не смогу двигаться дальше, — ответил я. — Хорошо. Я поеду в отель, — она сжала мою руку и оставила меня одного. На следующий день у меня на столе лежало дело моих родителей. И мне стало еще сильнее страшнее, чем тогда, когда мне исполнилось девять, а Барселона оказалась зажата тисками войск Франко. Все эти годы я терзался сомнениями, и вот мог получить правду. Дороги Каталонии были запружены сотнями тысяч беженцев, со всех сторон стремившихся в Барселону. Испанцы ногами голосовали против франкистского режима, спасая свои жизни, зная, что всех их расстреляют, если узнают, чем они занимались во время войны. Моя семья тоже могла бежать, но мама с папой решились остаться, и все из-за Ирене, какую врачу не разрешали перевозить. Барселону бомбили почти каждый день, правда надо отдать должное авиации Франко, она старалась не скидывать снаряды на исторические объекты. Мы жили вдали от Мадрида, пусть и знали: их бомбят, и они по звуку отличают самолеты, нам же предстояло это только узнать. Стало привычно спускаться в кладовку, где когда-то у нас хранились крупы и консервы, и сидеть там полночи, а потом утром изучать разрушение дома. Иногда же они прилетали днем и оставляли после себя хаос и разруху. Бывали чудесные дни, когда город никто не трогал и ни один снаряд не падал с серого зимнего неба. Говорят, что еще вначале января Анасья сказал, что это огромный крах и армия исчезла. Наверное, так оно и было. В городе же это ощущалось меньше, чем на фронтах, где решалась судьба. Отец часто привозил разные новости, когда возвращался с подступов города, где курировал подготовку к обороне. — Боевой дух не теряется, но этого мало, — постоянно он говорил маме, когда проходил в гостиную. — Кажется, что это вопрос нескольких недель, когда они сюда придут. А в это время в Женеве на заседании Совета Лиги наций Альварес дель Вайо в последний раз пытался воззвать к совести западных демократий, чтобы они уже поняли к чему идет все дело. Конечно, тогда весь мир понимал — война дело неизбежное. Я помню, как дядя Спенсер рассказывал про как Чемберлен вернулся из Мюнхене, где отдали Чехословакию на съеденье Гитлеру, и как премьер-министр тряс договором, приговаривая, что он привез мир. Правда, войн случилась через год. Это сейчас все знают, что Гитлер еще в марте решил будущее мира, а все страны лихорадочно пытались с ним договориться, но в те дни пока не пал Барселона многое еще было иначе. Французский министр иностранных дел Боннэ уже не слушал Альвареса дель Вайо, а его английский коллега Галификс вообще покинул свое место, сказав, что опять испанцы плачутся о своем положение. Париж и Лондон вовсю готовились к признанию Франко, лучше был он, чем социалисты с коммунистами, а то вдруг новое правительство Испании договорилось бы со Сталином и тогда всем пришелся бы конец. Боннэ зря не слушал министра иностранных дел республики, ибо Альварес дель Вайо произнес пророческие слова: — Да, господа, тяжелораненый и покинутый испанский народ будет продолжать сопротивление. Не удалось установить справедливый мир и нам ничего не остается, как сражаться насмерть. Но придет день, и все вспомнят наши страдания и тогда все поймут, что Испания была первым полем битвы Второй мировой войны, которая неотвратимо приближается. Он был прав. Прав на миллион процентов. Мы стали полигоном, где Гитлер и его компания отработали войну. И война случилась ровно через пять месяцев после того, как Франко объявил свою победу. Мы не знали этого: иностранцев в городе уже почти не осталось, поэтому новости из другого мира просто до нас не доходили. Отделу пропаганды был просто некогда, им было важнее поддерживать боевой дух народа и армии. Наверное, они были правы. Если бы испанцы знали, как всему миру все равно и их не волнует их судьба, то моральный дух упал бы совсем, а последние остатки надежды бы рассеялись. Рузвельт признал, что политика эмбарго его страны по отношению к Испанской республике была ошибкой, принесшей пользу агрессору. Но что нам было до слов Рузвельта? Он был в Штатах, куда в итоге бежала семья Лулы, а мы были в Испании один на один с врагом, у кого было все, а у нас ничего. Даже если бы Рузвельт, каким я всегда восхищался, узнав как он разобрался с кризисом в Америке, как боролся с войной, прислал бы нам пару дивизий, то все равно лучше бы уже не стало. От Испании, какой мы все помнили остались руины. Но надежда все же не умирала последней. — Вам надо уехать, — сказала Ирене, когда мы все пришли к ней в госпиталь. — Надо сделать это пока они не закрыли границы. — Мама, а как же ты? — спросил отец, в его голосе слышалось возмущение и негодование. — Я уже старая. Я успела пожить. Вырастила достойного сына. Можно уже и встретиться с создателем. — Мама, не смей так рассуждать, — осадил ее отец. — Мы уедем все вместе. Но это было ошибкой, потому что за пределами города разворачивались последние баталии. В середине января Хосе Миаха решил повторить битву при Брунете и бросил в наступление в том же районе солдат. Но войска Франко уже поджидали атакующих и нанесли им в первый же день тяжелый урон. Командующему армией Центра полковнику Касадо пришлось опровергать информацию, что враг в деталях знал план атаки. Но даже, если сам Касадо тогда еще не был предателем, то им был начальник его штаба Гарихо, получивший после окончания войны от франкистов повышение в звании. Наверное, крыса решил бежать с тонущего корабля пока была такая возможность. Это предательство было в чем-то последней каплей, еще одним гвоздем в крышку нашего гроба. В Каталонии Ягуэ переправился через Эбро, начал наступление на север вдоль побережья и быстро взял город Таррагону, пока наша армия собирала силы после предательства Гарихо. За две недели боев мятежники заняли большую территорию, все больше оттесняя республику к границе. Командиры Народной армии уже не знали, где находятся передовые части врага, не представляли, куда напасть и где отбиваться. Испанский январь 1939 года очень походил на русский июль 1941, как недавно писал мне Серхио, только тогда ценой больших потерь советские войска совершили чудо и не пустили Гитлера в Москву. У Испании тогда просто не осталось сил для подобного героизма. Падение боевого духа начало отмечаться даже в «коммунистических» частях. Было принято решение вернуть в войска ждавших эвакуации иностранных добровольцев, но несколько сот даже самых лучших бойцов уже не могли спасти положение. После многократных призывов о помощи Миаха направил в Каталонию дивизию добровольцев, в основном, уроженцев той же Каталонии, многие из которых дезертировали, не дойдя до фронта, считая что бессмысленно уже трясти кулаками. — Не ругай их, — Денни положила руки на плечи мужа. — Они не виноваты. — Они могли быть нашим последним шансом, — Давид поднес кулак к губам. — Я понимаю, что они мальчишки, но сейчас важен каждый человек. Мы можем еще отстоять город. — Ты и сам с трудом в это веришь, — Денни горько улыбнулась. — Мы все в это слабо верим. Знаешь, я вчера видела Эсме. — Эта фашистская подстилка здесь, — Давид потупил взгляд. — Да, здесь. Это плохой же знак? — Да, плохой, — Давид прикрыл устало глаза. Сола и Эсме — две женщины в моей истории, сыгравшие не самую последнюю роль, а может быть, во многом и важную. Но да ее появление в Барселоне было плохим знаком, вроде птицы разбившейся об окно, означавшей смерть близких. Французское правительство, наконец, открыло границу, но в Каталонии уже не было времени собирать советские самолеты, и отсутствовали аэродромы, с которых они могли бы взлетать. Сотни советских пулеметов, орудий и много другой боевой техники так и остались во Франции, в то время как у республиканцев не хватало даже обычных винтовок. Если бы они сделали это чуть раньше… Но жизнь не знает сослагательных наклонений, нельзя отмотать назад и прожить все иначе. Эта техника могла бы спасти город, но все случилось не в то время, не в том месте. Как-то отец вернулся поздно ночью. Он был весь в пыли и брызгах крови. По дороге домой на его небольшую колону совершили налет, многие погибли, оставшуюся технику разбили. Он был подавлен и разочарован, но старался не показывать этого, пусть и мама всегда знала, что у него на душе. За годы их брака она научилась угадывать в каждом его выражение лица, изменившейся черточке и взгляде чувства бушующие в его душе. Мама как и всегда ждала его в гостиной. Она делала так, когда носила меня под сердцем, и когда отец оказался на фронте. Она ждала, когда он переступит порог гостиной, надеясь, что ничего с ним не случилось. Раньше она боялась корриды, сейчас вражеской пули или снаряда. Но она никогда не показывала своих страхов. В ту ночь отец плакал у нее на груди. Она не считала это слабостью или малодушием. Она знала, как ему тяжело, потому что ей самой было трудно справляться с эмоциями. Дома почти не было еды, прислуга не уходила, пусть и ей никто не платил, я перестал учиться, а Ирене находилась в больнице. В такой атмосфере пропитанной страхами и усталостью не трудно было дать свободу чувствам. Нервы сдавали у всех. Денни отвела мужа в спальню, и пусть секс не вызвал бурю эмоций у Давида, она позволила ему забыться на полчаса. Они давно больше не думали о детях, хотя оба мечтали об этом. Сначала у Денни был выкидыш, потом у них родился мертвый ребенок, а после пришла война. Сейчас Денни казалось, что ребенок может все исправить, но она не знала будущего. Что их ждало вообще всех? — На краю. С тобой, — выдохнул Давид. — Я боюсь. — Я знаю, — она прижалась к нему. — Мы все боимся. Знаешь, Карлотта Салданья умерла. — Что случилось? — Давид потянулся к сигаретам. — Она же была медсестрой. В прошлом году умерла от дифтерии, — Денни приняла из палец мужа сигарету. — А Луисия Варгас арестовали где-то в Арагоне, когда она пыталась найти своего жениха, которого пленили. Наверное, они ее расстреляли, потому что ее семья, имея большие капиталы совсем не поддерживает Франко. — Сколько еще таких новостей? — Не знаю, но скоро и мы станем такими же новостями. — Надеюсь, что все же нет, — Давид стряхнул пепел с сигареты. — Знаешь, что там твориться за окном? — спросила она, ощущая, как страх становится похожим на мелких бабочек, круживших рядом со светом. — Нет, не хочу ничего знать именно сегодня, — Давид поцеловал жену между глаз. — Знаешь, я не жалею, что много лет тому назад поддалась соблазну и осталась здесь, — призналась она. — У тебя могла бы быть иная жизнь. С Теренсом, — имя жениха Денни прозвучало без тени ревности. — Я не была бы счастлива с ним, — сделала она вывод. — Ты и со мной не была счастлива, — не согласился Давид. У Денни все было просто. Она знала, что не любила Теренса и никогда бы с ним не смогла ничего путного построить. Ее брак бы стал похож на сотни других, каких было много в Англии. На множеств сломанных семей обстоятельствами очень часто зависимых от внешних факторов. Но Денни не хотела этого. Она всегда стремилась к другому. — Как бы трудно нам не было вместе. Но с тобой я познала все, — их взгляды скрестились. — С тобой. На краю, — снов повторил Давид. — Лучше так, — выдохнула Денни. — Опять тревога. — Надо спускаться вниз, — Давид встал с постели и стал одеваться. — Я заберу Карлитто. — Хорошо, а я приведу остальных в кладовку. Только утром они узнали, что это была за тревога. Город оповещали о том, что враг уже близок. Через пять дней Барселона пала.