Жена тореадора

Барселона, 1939 То был ад на земле. Барселона, казавшейся всегда такой непреступной, сильной, гордой — пала за несколько дней. Это не было неожиданностью, скорее закономерностью, еще до того, как началась война, все знали — от устойчивости Барселоны будет зависеть все. Наверное, у нас был шанс бежать, но все настолько быстро завертелось, что было бессмысленно поковать чемоданы. На Европейском континенте осталась лишь жалкая горстка демократий: Франция, Швейцария, Нидерланды и страны Скандинавии, при этом даже пессимисты не могли тогда представить, что большинству из них оставалось всего полтора года жизни. Был еще СССР, но он был очень далеко от нас, да и мало кто верил, что он может хоть как-то защитить демократию. Мы оказались в западне, а вместе с Испанией и вся остальная суша оказалась там же. Однако, рискуя жизнями, детьми и своими старыми родителями многие бежали из Барселоны. В ночь с 21 на 22 января Генеральный штаб сообщил правительству, что фронт прорван сразу в трех местах, и на следующий день все официальные органы республики покинули Барселону. Они знали, что с ними сделают войска Франко. Наверное, это было трусостью, ведь мало кто отваживался бороться за город. — Крысы! — кричал отец. — Они нас просто предали. Негрин, наконец-то, объявил на всей территории республики военное положение и передал Миахе высшую власть в центрально-южной зоне. Он должен был сделать это еще месяц назад, а вместо этого ждал, когда ситуация зайдет так далеко. — Может быть, Франция… — но мама сама уже слабо верила в это. Исход кампании при условии невмешательства Франции почти не вызывал сомнений. Все понимали — республика доживала последние дни, и скоро Франко выгонит всех тех, кто его не поддержал. Попытки посредничества в Испании предпринимались многими правительствами, но Франко все их отвергал, не желая принимать ничью помощь. Позиция британских властей убеждала его в надежности положения. Без итальянской пехоты он мог обойтись, но германский легион «Кондор» служил гарантией его победы. Да и сами англичане дали ясно понять Франции, если они встанут поперек горла у Франко и Гитлера, то не будут поддерживать французов. Хотя вера еще была, что Франция поймет, в каком незавидном положении она окажется, если Франко победит. — Я не особо верил, что французы станут шевелиться ради нас, — отец налил себе виски, который недавно ему принесли его солдаты в благодарность за заботу. — И англичане нас кинули. А от американцев просто нет уже толку. Даже русские в итоге нас кинули, хотя их понять можно, все же свои границы важнее, чем чужие. — Давид… — мама подошла к нему. — Может быть… — Они не будут милосердными, дорогая, — возразил он ей. Опасение Франко, что Каталония объявит себя независимой и попросит французов о защите, было беспочвенным. Негрин был почти таким же поборником испанского централизма, как и он сам. Серьезной опасности вступления в бой французских войск никогда не существовало, невзирая на все угрожающие высказывания французов, чувствовавших себя униженными предательством Чехословакии, ведь ей надо попросить о помощи, чтобы избежать многих бед. Правда, Польша вставила палки в колеса, и в итоге русские и французы уже ничего не могли сделать. Наверное, это было лучшее решение, если бы мэр Барселоны объявил о независимости края, но этого так и не случилось. — Я всегда знала, что вышла замуж за гордого каталонца, — твердила Даниэла, смотря на мужа. — Теперь я знаю, что ты готов отдать все своей стране. — Наверное, моя принципиальность будет стоить нам дорого, — он провел пальцем по ее губам. — Но все же я придумаю, как избежать петли. — Может быть, еще случится чудо? — Денни улыбнулась. На ее лице читалась грусть, которую никак нельзя было скрыть. — Давай, именно сейчас не будем рассуждать о трудностях, — он стер слезу в уголке ее темных глаз. — Ты стала такой бледной. — Это от недоедания. У меня даже месячные прекратились, — Денни опустила взгляд, смотря на мраморный пол гостиной. — Будет другая жизнь, то и организм ответит на все изменения. — Может быть, ты беременна? — его голос дрогнул. — Нет, — Денни сразу же отринула подобную мысль. Она помнила, как полтора месяца назад поняла, что у нее давно не было месячных. Даниэла сразу же откинула мысль о ребенке. С тех пор как у нее родилась мертвая дочь, то здоровье несколько пошатнулось. Денни никогда не старалась показывать всем и тем более мужу, что у нее проблемы. Она боялась, что ее поймут не так. Конечно, у Денни не было и единой мысли о том, что она могла забеременеть, учитывая, какая была обстановка вокруг. — Я смог достать молоко и какао, — Давид обнял Денни. — Это лучше, чем совсем ничего. — У нас осталось немного круп. Так что прожить еще сможем. Но я беспокоюсь не за себя, а за Карлоса, — Денни тяжело вздохнула. — Надо помочь уехать всей прислуге. — Я говорил: никто не хочет оставлять свой дом. Будем надеяться, что ничего с ними не случится. — Нужно помолиться. — Я не буду. Я больше не верю в Бога. Странная оказия судьбы. Когда-то Даниэла скептически относилась к вере мужа, потому что для нее все это было пустым звуком. Теперь после того, что Давид видел на войне, он потерял всякую веру. Денни же наоборот ее обрела. Утром 22 января генерал Рохо доложил Негрину, что фронта больше нет. Войска Франко уничтожили его, стерли, смяли, оставив позади себя руины, пепел, кровь, смерть и разруху. В тот же день Негрин приказал всем правительственным учреждениям выехать из Барселоны в Жерону и Фигерас. Дивизии Солчаги и Ягуэ уже переходили через реку Ллобрегат, корпуса Муньоса Грандеса и Гарсиа Валиньо атаковали Сабаделл и Тарасу, итальянцы Гамбары наступали на Бадалону. За двое суток до вступления в Барселону противника, город вымер, но все равно люди еще оставались. Те, кто мог бежать, пустился к французской границе, а те, кто не смог остался в городе, надеясь, что войска противника их не тронут. — Уезжайте, — еще раз попросила Ирене. — Нет, мама, я не брошу тебя. — Уезжай. Националисты тебя первым приставят к стенке. Ты воевал, ты знал многих военачальников. Ты единственный тореро во всей стране, который не предал республику. У тебя жена — иностранка. Давид, дорогой, подумай не обо мне, а именно о своей семье. — Ты тоже моя семья, — прошептал Давид. — Да, но иногда приходится выбирать. Ночью 25 января Луис Компанис позвонил своему другу Жозепу Андреу-и-Абелло, председателю Апелляционного суда Каталонии, и пригласил его на ужин, там же был и Давид. Он давно знал этих людей, пусть и они так и не стали ему близкими друзьями. — Возможно, это наш последний такой ужин, — сказал Луис. — Барселона больше не будет прежней, — продолжил отец, отпивая вина. — Скажи, Жозеп, а ты собираешься делать дальше. — Я поеду в Париж, но уверен, что там не задержусь. — Не веришь, что лягушатники смогут противостоять Гитлеру? — поинтересовался Луис. — Кто знает? — Жозеп пожал плечами. — Мы все думали, что сможем противостоять Франко и Молу, а оказалось, что нет. Потом они поехали по опустевшим улицам в центр старого города. Ветер носил листовки с призывами защищаться до конца и выброшенные удостоверения личности, чтобы не могли арестовать и судить. — Никогда не забуду ту ночь, — вспоминал много лет спустя Абелло, когда вернулся в родной город, а я смог с ним увидеться. Он помнил моего отца и много рассказывал про ту ночь. Последнюю ночь мирной непокоренной Барселоны. — Стояла полная, страшная тишина, как бывает в кульминационный момент трагедии. На площади Сан-Жауме мы попрощались с Женералитатом и с городом. Было два часа ночи. Передовые части армии националистов уже были в Тибидадо, подошли к Монтжуику. Мы не верили, что сможем вернуться. Компанис вернуться смог, но не по своей воле: осенью следующего года гестапо схватит его во Франции — он будет передан представителям националистов и переправлен назад через границу. Президента Женералитата признают виновным в «военном мятеже», приговорят к смертной казни и казнят на горе Монтжуик 15 октября 1940 года. Некогда красивая крепость, восхищавшая меня своей историей, стала тюрьмой и последним пристанищем для очень многих хороших людей. Большая часть населения Барселоны, охваченная страхом, покинула город. В городе вспыхивали пожары, в них сгорели многие документы, но кое-что все же удалось сохранить. Готовясь к трудному пути, люди грабили магазины. Прибрежные дороги, ведущие на восток, были забиты автобусами, тяжелыми грузовиками, фургонами, автомобилями, телегами, доверху груженными матрасами, домашним вещами, чемоданами и баулами, а также измученными женщинами и детьми. Некоторые мужчины толкали тяжелые тачки, но было трудно понять, как они смогут перевалить с ними через Пиренеи. Мы тоже могли оказаться в этой колонне, но мама отказалась, сказав, что не бросит отца и свекровь. Это, наверное, и стало роковой ошибкой. Военные колонны отбрасывали еще более тоскливую тень на всю безрадостную картину бегства. Во всем бегстве из Барселоны больше всего запоминалась толпа раненых перед госпиталем Валькарса. Увечные, все в бинтах, полуголые, несмотря на холод, они рвались к дороге, умоляя не бросать их, не оставлять на милость победителей… Безногие ползли, потерявшие одну руку задирали уцелевшую, сжатую в кулак, самые юные плакали от страха, старшие кричали от ярости и проклинали тех из нас, кто, спасаясь бегством, бросал их на произвол судьбы. Все, кто мог уйти, готов был оставить дом. Моя семья тоже решилась бежать, но итог был печальным. Франко объявил Давида Леориса врагом Испании, позорящим честь и достоинство страны, а посему на него велась охота, о чем он не знал. Это упрощало во многом задачу ищейкам клаудильо. На улицы вышла пятая колонна — правые, прятавшиеся два с половиной года, а теперь сводившие счеты, с ними была и Сола, и Эсме. Они, мужчины и женщины, смешивались с передовыми частями националистов, входившими в город, особенно с войсками Ягуэ, получившими разрешение несколько дней взимать «военный налог» — заниматься грабежом — в магазинах и жилых домах, не обращая внимания, кто хозяева — красные или белые. Перед разгромом республиканцы отпустили большую часть заключенных, а националисты и их сторонники расстреляли за пять дней «освобождения» около десяти тысяч человек, кого отправили в тюрьму, чтобы потом устроить суд и казнь. Итальянские офицеры были шокированы этими хладнокровными убийствами, однако выполняли приказ Муссолини, что любой пойманный итальянец, воевавший за республиканцев, должен быть немедленно казнен, потому что мертвые молчат, и никогда не расскажут о том, какой беспредел учинили в городе. Наверное, нетрудно понять, почему каталонцы ненавидят короля и Франко. Первый принял кровавую власть, второй расправился с Барселоной, утопив ее в крови. Все те жуткие дни мы прятались дома, не включая света, планируя осторожно побег. Вероятность уйти была очень маленькая, но нам хотелось верить, что нам удастся оказаться во Франции. Мама тогда еще не знала о планах отца, и, конечно, его молчание нам стоило очень дорого. — Что они делают? — шептала мама, когда соседи, не воевавшие ни на одной из сторон, приносили новости, аккуратно записанные на смятых листах. — Что они делают? Они решили утопить город в крови? Решили расстрелять всех? Они убили Паолу. Они убили ее, потому что она работала в нашем доме. — Они не стали трогать мою мать, — это была, кажется, одна из немногих радостных новостей. — Что с Ману? Что с Мартиной? Что с Аной? — прошептала мама. — Не плачь, — я прижался к ее спине, надеясь, что ей станет лучше. Но потом слез продолжал литься. Город дальше захлебывался в крови. — Я не плачу, — но мы с отцом, пусть и не видели, но знали, что слезы катятся по ее щекам. Это была безысходность. Отчаяние. Боль. Разочарование. Мир перестал быть прежним и стал черным — за одну ночь. Генерал Давила, командующий войсками националистов, занявшими Барселону, издал в тот же день предписание о «возврате города Барселоны и остальной освобожденной территории каталонских провинций в состав Испанского государства». Все назначения и указы за период с 18 июля 1936 года аннулировались, каталонским провинциям предоставлялась честь управляться так же, как остальные части Испании. Это был конец для нашего края. Генерал Элисео Альварес Аренас, заместитель министра общественного порядка, назначенный главой оккупационных властей, издал указ, из которого следовало, что националисты считают себя армией вторжения на завоеванной территории. Фалангист Дионисио Ридруэхо, отвечавший за пропаганду, заготовил листовки на каталанском языке. Узнав об этом, генерал Альварес Аренас приказал уничтожить листовки, а вскоре каталанский язык попал под запрет. — Этот город сильно нагрешил, — объяснил он Родруэхо, — и теперь нуждается в очищении. На всех городских улицах надлежит воздвигнуть алтари, надо непрерывно служить мессу. Смешно, да? Служить мессу в городе, который утонул в крови. Служить мессу там, где еще недавно сжигали святыни, выкидывая из церквей все реликвии. Театр абсурда, и только. Лицемерие чистой воды. Но историю всегда пишут победители. В день падения Барселоны в городе не вышли газеты. 27 января вышел первый номер «Hoja Oficial de Barcelona», где говорилось: «Вчера Барселона была освобождена! В два часа дня националистские силы под командованием генерала Ягуэ без единого выстрела вошли в Барселону». В одиннадцать часов утра 28 января войска националистов прошли парадом по Барселоне. Эскадрилья «Мессершмиттов» из легиона «Кондор» обеспечивала в воздухе «зонтик» на случай рейда мести со стороны республиканских летчиков. На следующий день летчики-истребители люфтваффе приступили к атакам на низкой высоте на железные и шоссейные дороги, на которых беженцев было столько же, сколько солдат. Именно в такой ужасной обстановке мы решили бежать. Я, отец и мама. Мы решили оставить Ирене, и никто не знал, что отец намеревался довести нас до границы, а потом вернутся за бабушкой. И все пошло не так. Не так, приведя нас к тому эпизоду, когда мама посадила меня на поезд на границе с Францией, отдавая Лоле, девушке, оказавшейся в нашем доме случайно. Я больше не увидел ее. А отца… не видел с тех пор, как он пытался увести нас к границе. Осталось уже не так много.