Жена тореадора

Барселона, 1978 Тяжело вспомнить… Именно тяжело. Долгие годы я старался не думать об этом. Не думать о том, что на самом деле случилось в ту злополучную ночь, которая разбросала мою семью в разные стороны. В ту жуткую ночь все и решилось. Почти все, — но об этом уже чуть позже. Я думал, если не будут вспоминать, то перестану чувствовать страх. Первое время и правда так было. Во мне почему-то сидела уверенность, что родители вернутся в Англию. Я думал, они оба во Франции, но потом туда пришли нацисты и на меня свалилось осознание, что гестапо бы так просто их не оставило, тем более что сам Франко объявил моего отца предателем Родины. Но многого я не знал, как и моя новая английская семья. Наверное, это знание спасло бы меня от пустых ожиданий. У меня до сих пор отпечаталось в памяти ощущение, как вот-вот откроется дверь и войдет мама. Трудно сказать, почему я ждал ее многие годы, а не отца. Может быть, где-то в подсознании я догадывался, что с ним случилось. Мне было девять, а психика детей очень хрупкая, и часто какие-либо травмирующие моменты превращают в истории, что меньше причиняет боль. Долгие годы я предпочитал думать, будто отец нас бросил у границы, потому что потерялся в тумане, но при этом прекрасно знал причину. Я знал правду. Такую для себя неудобную. Такую шокирующую. И, самое главное, логичную. Не было в этой правде ни одного изъяна. Повода, чтобы думать иначе, но я был ребенком. Мне было проще придумать себе историю. Наверное, это была одна из причин, почему, когда я стал взрослее, принялся заполнять дыры с помощью наркотиков. Это был универсальный метод все оставить позади себя. Как там пел Джим Моррисон: И он подошел к двери, заглянул внутрь «Отец», «Да, сын?», «Я хочу убить тебя» «Мать, я хочу трахнуть тебя». Я был этим персонажем из песни: убивал в себе отца, трахал мать. Не стоит думать, что я хотел расправиться с Давидом, нет тут все иначе. Я хотел убить в себе все старое и обрести все новое. Но, как оказалось, это не так уж и просто. Я тонул и много лет не особо понимал этого, но все же из некоторых вещей мы или вырастаем или же так и остаемся навсегда глубоко травмированными детьми, носящими в себе боль и ужас. Что ж, чтобы двигаться дальше мне надо все вспомнить, иначе моя жизнь так будет похожа на клочки, какие невозможно сшить. Мне надо расставить все по своим местам. Мы видели, каким стал город, и понимали, что нам надо бежать. Слухи о расстрелах больше не были всего лишь сплетнями, а разграбленные дома и магазины красноречиво говорили о том, что вскоре ожидало Барселону. Мы вышли из дома ночью, когда армия Франко торжествовала в городе. Было очень опасно, но нам надо было осмотреться. Отец искал знакомых, кто помогли бы ему вывести нас из горящей Барселоны. Тогда мы не знали, что он случайно встретился с Солой. Она была одета в роскошное меховое пальто, на лице сияла улыбка. Сола была изумительна красивой и кажется безумно счастливой. Конечно, она была рада победе Франко. Она рассказала мне об этом вчера, когда узнала, что я в городе и познакомился со своей сестрой Анхелес. Она сказала, что очень больна и очень боится не поделиться со мной правдой. Я приехал в ее особняк, не ожидая ничего хорошего. Где-то смутно все эти годы я догадывался, что именно она стала проблемой для нас. Хотя я больше думал на Эсме. Все же Сола был матерью Анхелес, она не могла так поступить с отцом своего ребенка. Я вошел в спальню, где все пропахло лекарствами. Комната была очень изысканной, обставленной с роскошью и вкусом. Сразу было видно — у Солы очень много денег, и она все эти годы не знала бедности. В то время как мы жили в Англии под бомбежками, переживали трудное послевоенное время, видели черные города в бунтующие десятилетие, а потом просили денег у Штатов, Сола жила хорошо. Может быть, совесть ее беспокоила, но я думаю, что нет. — Как ты похож на Давида, а глаза Денни, — начала она. — Помню тебя маленьким мальчиком. — Добрый день. — Я сел в кресло, ощущая себя несколько не в своей тарелке. — Я должна тебе кое-что сказать. — Я знаю про Анхелес. — Нет, не про это, — она приподнялась, чтобы было удобно видеть тебя. — Когда вы решили бежать, то это я сдала вас. Я знала, что вы решили уехать. — Я догадывался. — Я виделась с твоим отцом. Предложила сделку. Он сотрудничает с Франко, сдает своих друзей, какие остались в Испании, но взамен вы с Даниэлой должны были уехать из города, — Сола облизнула пересохшие губы. — Вам не кажется, что это чудовищно, да и вы совсем не знали отца, раз решили ему предложить подобное, — вспылил я. Все эти годы я думал, что он предал нас, пусть и Денни не позволяла так думать. Все это время в моей голове рождались ужасные теории, пусть и понимал история с предательством — полный бред. Но я винил отца в том, что случилось дальше. В том, что мама посадила меня на поезд и сама осталась в Барселоне. — Я думала, что он все же оставит свои принципы. — Он был очень гордым. — Он был таким до самого конца, как говорят, — и это резануло меня прямо по сердцу. — Я была жестока с ним. Но тогда было очень сложное время, — начала она оправдываться. — Вы понимаете, что именно из-за вас я не видел родителей с девяти лет. Я не видел отца с той ночи на границе, а мать с того дня, когда она в Нарбоне посадила меня на поезд. Я все эти годы убивал себя. Глушил все в наркотиках. Пытался забыться. Я думал, что мама эгоистично меня бросила, а отец просто предал. — Это не так… — Я знаю, — выдохнул я. — Но все эти годы я не знал этого. Вы говорите про жестокое время, но могли бы просто помочь отцу сбежать. — Я любила его, а он меня презирал. Считал, что я чуть не разрушила его брак. Называл меня фашисткой подстилкой. Но я хотела ему отомстить за все. Я не скрываю этого. Я жаждала крови. Мне хотелось ущипнуть Даниэлу, но кто бы мог подумать, что эта дура не поедет домой. У нее было много шансов. — Она выбрала любовь… — Твой отец не собирался с вами ехать в ту ночь, — это прозвучало как откровение. — Он все же решил бросить нас… — прошептал я. — Нет, он хотел отвести вас, забрать Ирене, и отравится во Францию. Но у него ничего не вышло бы. Хотя я могла бы помочь ему с Ирене. — Эсме… — почему-то произнес я. — Я знаю, что эта падаль рассказала про тот поезд, который должен был увести тебя во Францию. Но не переживай, ее давно уже расстреляли. В 1940 году от нее избавились испанцы, оказавшиеся в Португалии. Убили как нацистскую суку, и поделом ей. Тут бы стоило сказать, что Сола сама была той еще нацисткой сукой. Как я успел выяснить, но после войны она часто сдавала тех, кто служил республике особенно рьяно. Конечно, всех перестрелять власть не могла, кого посадили, кого оставили в покое, но лишили всех привилегий или детей. Кто знает, сколько людей сгнило в тюрьмах, а кто пропал на полях Второй мировой войны, решив бороться с фашистами до конца. Сола уничтожала таких людей, как мои родители. Планомерно. Бездушно. Ничего не испытывая при этом, как мне казалось. И тут оказывается Солу задело то, что делала Эсме. Не знаю, когда Сола изменила свои взгляды на жизнь, когда у нее проснулась совесть. Мне только остается догадываться, ведь даже Анхелес ничего не знает. Дочь никогда не думала, что ее мать именно такая, пусть и у них было много конфликтов пока она росла и взрослела. Анхелес всегда был чужд этот прогнивший мир, каким она считала страну Франко. Однажды она чуть не примкнула к террористам, но ее родители все равно поняли и отправили в пансионат, где она могла изучать лишь чисто «женские» науки. Но времена менялись, и Анхелес смогла вырваться из-под душащей ее опеки. Но даже она не сразу поверила, кем была ее мать на самом деле, пусть и знала, что ее ненастоящий отец служил в армии Франко. — Я очень виновата перед тобой, — повторила Сола. — Вы понимаете, что та ночь преследовала меня всю жизнь? Я не знал ничего, что случилось с родителями, лишь строил неправильные выводы. И тут вы думаете, что можете все исправить? — Это еще не все… Я затаил дыхание, не зная, что еще могу услышать. Но чувствовал, что ничего хорошего. — Это не все… — она стала задыхаться, и мне пришлось звать на помощь. Сола так и не сказала, что же еще хранилось в ее душе. Какой такой секрет она бы не хотела унести с собой в могилу. Она умерла через два дня, и я был на похоронах, ощущая себя мерзко. Может быть, мой резкий тон ускорил ее смерть? — Кто эта девушка? — спросил я, смотря на брюнетку, одетую в черное платье и кружевную мантилью. Ее лицо мне было до боли знакомым. Я помнил его лишь по фотографиям, хотя память давно оставила лишь ощущения, запахи и мелодию голоса. — Это моя кузина. Роберта. У моего отца была сестра, вот и у нее есть дочь. — Странно, но она мне кого-то напоминает. — Все может быть… — А когда она родилась? — В сентябре 1939 года, когда уже окончилась война, а Франко почти навел порядок в Барселоне. Она единственная дочь. — Она похожа, — я достал из бумажника фотографию родителей со мной, сделанной той последней весной в Виндзоре. — Она похожа на мою мать. — Но этого не может быть, — Анхелес бросила взгляд на свою кузину. — Этого не может быть. — Почему не может? — я пожал плечами. — Мы же с тобой оказались братом и сестрой, пусть и у нас с тобой общий отец. — Да, но как? — Наверное, мне просто показалось. Я мог это узнать, но правда такая сложная вещь, что вряд ли со мной многие захотят делиться. Но ничего, у меня есть еще время. А пока вернемся к той злополучной ночи.

***

Дорога на Нарбон, 1939 Немногие уцелевшие части республиканской армии наносили при отступлении отчаянные удары, или, устраивая засады на преследователей, надеясь все еще выбить врагов из Каталонии, но уже было поздно. Мы все потеряли пару месяцев назад. У итальянцев ушло пять дней, чтобы продвинуться от Барселоны до Аренис-де-Мар, желая как можно быстрее заслужить похвалу Гитлера и поднять мнение о себе в глазах Франко после прошлых ошибок. Негрин, находившийся в замке Фигераса, пытался возглавить остатки республиканской администрации, рассыпавшейся по разным городам. Интербригадовцы, ждавшие на протяжении битвы за Каталонию самолетов и кораблей домой, требовали, чтобы им разрешили снова вступить в бой. Они хотели помочь, хотя, по сути, помощь нужна была нам чуть раньше. Власти отвечали им отказом, потому что это шло вразрез с соглашением о выводе иностранных добровольцев. Добровольцы, устав от вынужденного бездействия, обратились за помощью к коммунистам: в конце концов, и дали им разрешение. По сути, именно иностранцы стали нашим шансом, чтобы покинуть Барселону и отправится во Францию. Солдат и офицеров спешно распределили по взводам, ротам и батальонам, оставалось лишь примкнуть к ним и двинутся к границе, какую войска Франко пытались занять. Их быстро посадили в поезда и отправили в Барселону, чтобы потом отправить по разным участкам, где еще продолжали бои. Барселона пала; по всем дорогам, идущим на север, двигались итальянские дивизии. По дорогам тянулись колонны измученных беженцев с детьми и домашним скарбом, каких пока особо не трогали, но все равно искали пособников республиканского режима. Мы сели на поезд, чтобы доехать до Граноллераса, где нас ждали грузовики. Ехать было холодно, ветер полностью продувал вагоны. В окнах давно не было стекол, кое-где исчезли стенки и перегородки. Не было и сомнений, что война испортила все. Мы приехали ночью в Граноллерас. С нами еще были беженцы. Мне было холодно и хотелось есть, мама постоянно совала мне леденцы, ведь ничего толком не нашлось в Барселоне. Город так опустел и так сильно был разграблен, что в нем нельзя была найти даже еды. Но я верил, что через день окажусь во Франции и наемся вдоволь. Мы ехали долго. Казалось, целую вечность. Я заснул, положив голову на колени матери, слушая ее голос. Мне было спокойно рядом с ней, пусть и уже считался взрослым и чуть менее нуждающимся в ее обществе. Выстрелы нас застали у самой границы. До французских пограничников оставалось уже не так много. Всего лишь пятнадцать минут — и свобода. Но они ничего не могли сделать. Переступить границу — нарушить закон. Отец спрыгнул с машины, а мы с мамой и другими беженцами остались внутри. — Давид, — окликнула она его, — не ходи туда. — Я всего лишь посмотрю. Это могут быть свои. — Будь осторожен. Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя. Я сонно взял его за руку. Я видел его в последний раз. Это был наш последний миг. — Береги, маму, Карлитто, — попрощался он со мной. — Ты же вернешься. — Конечно, вернусь, — он улыбнулся. Через полчаса нас развернули обратно в Барселону. Я ничего не понимал, а мама кажется знала, что на самом деле творится. Она почему-то назвалась чужим именем, когда франкитский лейтенант хотел узнать ее имя. Я ничего не понимал, но теперь знаю. Пока она мне зажимала руками уши — отца арестовали. Они знали, что пытается бежать. Он был для Франко военным преступником. Матадор, какой прославлял Испанию. Величайший тореро Каталонии стал бороться против власти, которая могла ему все дать. А он не хотел. Франко объявил его в розыск. И пока никто не внес туда маму, мы могли бежать. Но с арестом отца все запуталось. — Мы куда-то едем? Обратно. — Кажется, да, — она поджала губы. — А где папа? — спросил я у нее. — Он будет нас ждать в Барселоне. Она врала мне, но то была ложь во спасение. Вот и все. Осталось уже не так много. А мне надо найти ответ, почему Роберта Герреро была так похожа на мою мать.