Жена тореадора

Барселона, 1939 Она искала его. Я точно это знаю. Но все свои тревоги мама старалась не показывать. Делала вид, что ничего не происходит. Но у меня были вопросы, и я не знал, как утолить мою жажду неизвестности. Она сковывала меня, превращая в какого-то параноика и мне казалось, если я не узнаю, что случилось с отцом, то просто умру. Я был в том глупом возрасте, когда все может стать трагедией. Дети так чувствительны ко всему происходящему, делают часто из мухи слона, взрослым их беды кажутся не значительными, а оправдания родителей видятся, как ложь. Вырастешь — узнаешь. Но всегда хотелось все знать сразу же, а не ждать этого мифического возраста дальше. Я был напуган, не меньше мамы, но она это никак не показывала, и мне казалось порой, что все идет как и должно. Но во мне роились вопросы. Очень много. И я не знал, как мне вывести маму на откровенность. Мы не вернулись в наш дом. Говорили, что там теперь жил кто-то из генералов, поэтому мы остановились в гостинице, где еще находились иностранные журналисты. В нашем номере жила Лола, прекрасная девушка с большими оленьими глазами и льняными волосами. Лоле было семнадцать и она потеряла всю свою семью за время войны, мечтая как можно быстрее оставить Францию. Мы о много чем с ней часто разговаривали. Она знала много испанских сказок, какие Ману никогда бы мне не поведала, а может быть, Лола просто сочиняла все на ходу. Мне трудно было это сказать. Но мне нравилось проводить с ней время, пока мама занималась делами. Да, и она сама никогда косо не смотрела на девушку, пусть и знала, что порой та за еду отдавалась разным мужчинам. Каждый выживал как может, и мама очень хорошо это усвоила. Лола скрашивала наши дни, помогала пережить будни, и самое важное сохранить надежду. Нам помог Серж, правда, и он собирался ехать домой, ведь в Европе готовилась новая война и все гадали, когда Гитлер перейдет от слов к действиям. Всем было немного не до нас. Серж не был потерянным, просто в его жизни явно появились другие приоритеты. Пусть и он любил Денни, но не мог бороться никак с ее упрямым характер, а значит, и помочь должным образом вряд ли смог. Но он старался, и спустя много лет чувствовал себя виноватым перед ней, потому что в итоге махнул рукой и уехал домой. — Денни, ты еще можешь уехать. Ты и сын. Вместе со мной. — В СССР? Зачем? Что меня там ждет, если Давид был в НКТ? — спросила она пугливо. — Меня ждут лагеря, ведь у вас говорят, что вся страна живет в страхе. — Денни… Я помогу тебе добраться до Англии хотя бы. В Европе будет война, не летом, так осенью. И не стоит думать, будто это всех минует. Тебе надо уезжать. — Я должна найти Давида и освободить его. — Денни… — Серж явно терял спокойствие. — Неужели ты ничего не понимаешь? — Я все понимаю, но я не могу его бросить. Кем я буду после этого? Мама, ты вряд ли бы стал предательницей. Нет, конечно, это очень романтично пойти на край света за своим возлюбленным. Остаться с ним и в горе, и радости. Но иногда не все реально и не все так обходимо. Ты могла бы и дальше быть со мной, а может быть, выйти замуж и родить еще детей. Ты могла быть просто счастливой, смотря как растет Даниэль. Ты могла бы помочь мне избежать множество душевных терзаний. Но тебя не было рядом. Все эти почти сорок лет моей последующей жизни. Я искал тебя в своих женщинах, надеялся, что найду кого-то столь похожего на тебя, но ошибался, делая это. Ты была одна такая. Я долго винил тебя во всем. Много лет таил обиду и не мог простить тебя за все. Мне казалось, что ты предала меня. Я всегда знал, что ты не была идеалом, что у тебя было много недостатков, но многие не зная тебя, но слыша мои рассказы, думали, будто ты была ангелом. Женщиной с нимбом на голове. Однако… Ты сделала свой выбор, за который тебя надо было осудить, но что есть, что есть и тут уже ничего не поделаешь. В то время как мама обивала пороги и искала знакомых, какие могли бы ей помочь, Негрин вместе с президентом Асаньей и его женой перешел границу — с ними были еще многие известные деятели и генералы. Асанья изъявил желание подать в отставку, но его уговорили еще немного подождать, словно от этого уже зависела чья-то жизнь. В итоге он получил убежище в испанском посольстве в Париже, надеясь потом бежать, прекрасно зная, что с ним сделает Франко. Тем временем через французскую границу с большими трудами двигался нескончаемый караван беженцев. Радость националистов в связи с захватом Барселоны замедлила их наступление и дала беглецам фору. Машины правительственных чиновников пытались прорываться через толпы, в обстановке «спасайся, кто может» некоторые бюрократы заказывали для себя и для своих семей машины «скорой помощи», при этом раненым приходилось брести пешком. Масса людей разбрелась по местности, спала на мерзлой земле, грелась у костров, на которые, помимо сучьев, шли тачки. Ночами люди замерзали насмерть. Матери отказывались отдавать тела мертвых детей, у недавно родивших почти не было шансов. Конечно, мама обо всем этом знала, и прекрасно осознавала, что у нас нет шансов спокойно покинуть Испанию. Да, она была иностранкой, ей проще было примкнуть к интербригадам, какие спешно оставляли страну, особенно после неудачных последних сражений. Но не все оказалось так просто. Власти Франко объявили ее в розыск, называв своим врагом. По сути, мама ничего такого не делала, но она была символом доброты и помощи Барселоны во время войны. Люди помнили ее заботу, и, конечно, были готовы помочь в ее невзгодах. Именно только поэтому Франко надо было стереть ее имя из истории города навсегда. Французскому правительству грозила огромная волна беженцев: оно никак не подготовилось к катастрофе, словно их это никак не касалось. Первым решением властей было закрыть границы и отказаться выполнить просьбу республиканского правительства о пропуске стариков, женщин и детей. Но напор был так силен, что французские власти были вынуждены открыть границу для гражданских лиц. Войскам и мужчинам призывного возраста переход через границу не разрешался, в любом случае отец не смог бы бежать, но никто не знал таких подробностей. На французской территории оказалось больше человек, чем они готовы были принять — и это только официально — а также были тысячи других, нелегально перешедших через горы, обманув бдительность пограничников. Спустя восемь дней после того, как пала Барселона, генерал Рохо приказал республиканским войскам отойти к пограничным переходам. Повсюду уже были вывешены белые флаги, однако утром того дня батареи французских открыли предупредительную стрельбу при попытках самолетов легиона приблизиться к границе. Все же они понимали, что без Гитлера этой победы не было, и их вина, что не помогли республике. Но уже поздно было сокрушаться и вообще как любо показывают свою силу. Французское правительство подвергалось яростной критике со стороны правой прессы и правых политиков: страна уже укрывала многих беглецов как из Испании, так и из тоталитарных государств к югу и к востоку от нее. Все видели во Франции спасательный круг, способ укрыться от бед, но это было не так. Еще чуть больше года и в этой стране будут править немцы, ловя всех тех, кто мог быть против них и потратил часть своей жизни на борьбу с фашистами. Изможденные и замерзшие солдаты часто представляли собой жалкое, даже трагическое зрелище, однако было видно, что они все еще отказываются признать свое поражение. Некоторые республиканские части, перейдя границу, складывали на французской земле оружие, подчиняясь приказам жандармов. Это история теперь стала притчей, когда французский жандарм заставляет первого из беженцев бросить горсть испанской земли, которую тот забрал с собой, и он отказался, сказав, что Родину не оставляют. Так начиналась республиканская диаспора, и жаль, что моя семья так и не стала ее частью. Что ж, мы подошли к тому с чего начали: почему мама посадила меня на поезд, а сама осталась в Испании. Думаю, что вы знаете ответы, но не судите все слишком строго. Иногда ради любви мы совершаем разные глупости. *** Испания билась в конвульсиях. Это была предсмертная агония. Последнее издыхание страны, которую мы все знали, пусть и не все понимали ее политиков. Правительство уже давно было за границей, решая, как им быть дальше, но, по сути, от них уже давно ничего не зависело. «Правительство в изгнание»… Какая ужасная фраза. В твоей стране хаос, а ты где-то там и решаешь, что делать. Сколько еще будет дальше таких правительств. В итоге никто их не уважал. Вот и мы, испанцы, не уважаем тех, кто бежал, наделав до этого кучу ошибок. Все можно было избежать. Но в итоге этого так и не случилось. История и правда не знает сослагательных наклонений, люди так и не изобрели машину времени, чтобы многое исправить. Испания умирала, и было очень горько и больно от этого. Мама понимала, что лучше уже не будет. Да, и она нашла отца. Она знала, что он снова был в Монтжуике, готовясь к решению новых властей. У нее был один безумный план, а в городе еще осталось немало друзей и просто неравнодушных людей, готовых ей помочь. Она надеялась устроить побег для отца, после того как обезопасила бы меня. Это было чистым безумием, но разве кто-то мог ее остановить? Никто уже не мог замедлить бег ее желаний и стремлений. Франко выставлял условия как победитель: республиканцы проиграли войну, всякое сопротивление — преступление. Националистическая Испания требовала безоговорочной капитуляции и предлагала прощение тем, кто был «вовлечен в бои обманным путем». Прощение только тем, кого республика призвала в армию, не спрашивая о том, что они хотят. Но мой отец не попадал под эту категорию. Он служил добровольно, и сам рвался на фронт. Он не хотел видеть Испанию старой дряхлеющей старухой, предпочитая, чтобы в стране произошли изменения. И пусть в очень многом он был тем еще консерватором, и пусть он не всегда одобрял действия республики, но и жить при короле, обнаглевшей аристократии, бедноты, слонявшейся по улицы Барселоны, он не хотел. Сложившим оружие будет сохранена жизнь, судить их будут в зависимости от поддержки, которую они смогут в будущем оказать «делу националистической Испании». Будут предоставлены возможности для безопасного ухода с испанской территории. И прочие вранье Франко. По факту мой отец не попал ни под одну категорию. Его должны были расстрелять как предателя Родины, как преступника, нарушавшего все законы морали и права. Маму еще могли признать «вовлеченной обманом своим мужем», но все прекрасно понимали — она захотела помогать республике, а еще имела отношения с иностранцами. — Дай на тебя посмотреть, — Ирене протянула ко мне руку, потрепав по темной голове. Это была наша последняя встреча. Больше я ее так и не увидел, и прекрасно знал, что бабушка мертва. — Будь сильным и береги свою маму. Я не знал тогда, что поеду один. Мама скрывала это от меня до последнего, явно понимая, что не останусь с ней. — Тебе станет лучше, — прошептал я, ощущая, как слезы катятся по щекам. — Нет, уже не станет. Судьба разлучила нас. Я знал, что Паолу убили, а Мартина пропала. Ману то ли сбежала, то ли просто пряталась. Город был похож на пепелище и никто не хотел показываться новым властям на глаза. Мы с мамой приехали на вокзал, где ночью добровольцы решили угнать поезд. Та еще авантюра, и мы все могли погибнуть. Но это был шанс. Со мной была Лола, которая должна была присмотреть за мной. А потом среди густого тумана и углевого дыма я увидел Ману. — Думала, что никогда вас больше не увижу, — она обняла сначала Денни, а потом меня. — Я была рада растить вас. — Ману… — прошептал я. — Если судьба будет милостивой, то мы еще увидимся, — ответила Ману. — Ну, давайте. — Подождите, — мама взяла меня за руку, отводя в сторону. — Карлос, так надо, — мама погладила меня по голове. Мы снова говорили по-английски, на нашем секретом языке. — Так надо. Ты должен, ты у меня такой сильный и такой смелый. Тогда я не осознавал, что именно происходит. О чем именно она говорит. Я думал, что она утешает меня, раз мы оставляем все то, что так нам дорого. Думал, будто это снова наша игра.  — Мама… — прошептал я, догадываясь не сразу, о чем она мне говорит, какой смысл на самом деле спрятан за всеми ее словами. — Когда я увижу тебя? — Когда Испания будет свободной, — просто ответила она. Ее губы дрогнули в печальной улыбке. У меня сжималось сердце, я не хотел верить, будто сяду на поезд один. — А папа? — мой голос дрогнул. Мне хотелось верить в лучшее. Я был так глуп. Мне было всего лишь девять лет. В тот год мы даже не успели отметить мое день рождения, но я навсегда запомню тот год. — Я найду его, я обещаю тебе, чего бы мне этого ни стоило в итоге, — она крепко обняла меня, целуя в щеку. — Помни, что ты всегда у нас в сердце. Ну же, давай, пока есть возможность бежать. Лола, — она кивнула девушке, которая вместе со мной решила бежать во Францию, пока дорога была еще открыта. — Лола, позаботься о моем Карлитто. — Конечно, — прекрасная блондинка, одетая в серое платье, кивнула маме. — Я клянусь вам, что Карлитто окажется в Лондоне у вашей сестры. — Ну давайте, — мама прижала руку ко рту. — Мама… — Подожди, — она достала из кармана тот самый синий камень, найденный отцом много лет тому назад и хранившийся у нас на каминной полке в стеклянной вазе, как семейная реликвия. — Это тебе. На память. — Мама… — Иди. Лола взяла меня за руку, и я оборачиваясь постоянно назад пошел к поезду. Видит Бог, но я не хотел оставлять маму одну посреди этого мертвого города. Как вы знаете, но я больше ее не увидел. Долгие годы я тешил себя мыслью, что у нее просто нет возможности приехать к нам в Англию. В ту туманную ночь ее арестовали. Стоило ей оказаться в гостиной, как к ней подошли военные и забрали с собой. Денни не сопротивлялась, не зная, что мужские и женские тюрьмы находятся в разных местах. Наверное, она думала, что увидит Давида, но этому в любом случае было не суждено сбыться. Думаю, вы уже поняли, что на самом деле случилось дальше.