Жена тореадора

Барселона, 1978 Что ж, мы в конце пути. Уже близко ко всем ответам. Я давно знал, что случилось на самом деле в 1939 году, но долгое время не хотел в это верить. Где-то в глубине души во мне жил ответ, осознание того, что я давно сирота. Когда я был чуть моложе, то строил разные теории. Всегда одна была безумнее другой, и всегда они были каким-то фантастическими. Я придумал, будто отец все же бежал из Испании и присоединился к движению Сопротивления во Франции, где его пленили немцы и отправили в Маутхаузен, куда часто отправляли испанцев и прочих интеллигентов. Я хотел думать, будто он застал освобождение американцами, а потом потерял память и его забрали с собой в Америку. Потом я придумал, будто мама вышла за кого-то замуж и уехала. Порой мне казалось, что в Южную Америку, но когда там начались диктаторские режимы, то решил, что она вряд ли могла быть там. Больше всего мне было неясно, чем занимается мама. Почему-то я не верил, что она могла найти отца, и будто все между ними наладилось. Я предполагал разные варианты, но не принимал самый естественный ход всех событий. — Я думаю, что вы готовы услышать правду, — Пабло Коссо посмотрел на меня. — Она не самая приятная, но, скорее всего, сама обычная. — Что ж, именно ради этого я и затеял все это, — Лула сжала мою руку. Моего отца арестовали как предателя Испании и врага народа, как того, что нужно расстрелять и навсегда предать его имя забвению. Франко всегда сам подписывал смертные приговоры, кого-то он отпускал, кого-то все же приговаривал к смерти. Обычно ему приносили бумаги по утрам, когда он читал газеты и изучал обстановку в мире и Испании. Все зависело порой от его настроения, иногда его министры и военные могли настоять. В любом случае страна стала усыпанной лагерями, где томились многие честные люди, отстоявшие свои взгляды и ценности. Франко делал это за кофе после еды, часто в присутствии своего духовника Хосе Марии Буларта. В случае согласия с казнью он писал на приговоре «Е», а если изволил смягчить приговор — «С». Когда хотел превратить чью-то участь в пример другим, писал «garrote y prensa», что значит гаррота и освещение в прессе. После кофе адъютант отсылал приговоры на исполнение военным губернаторам районов провинций, а те отбивали соответствующие телеграммы начальникам тюрем. Приговоры зачитывались в центральной галерее тюрьмы. Некоторым чиновникам нравилось произнести имя и выдержать паузу, если имя было распространенным, чтоб нагнать страху на всех его носителей, и только потом прочесть фамилию. В женской тюрьме Аморебейта этим занималась монахиня, исполнявшая обязанности надзирательницы. Они чуть меньше издевались, но на заключенных они смотрели, как на грешниц. Оно было и понятно, ведь для монахинь, женщина оказавшаяся в политике хуже чёрта, потому что место каждой представительницы слабого пола рядом с мужем и детьми у плиты. Франко став владыкой всей Испании, принялся сразу же устанавливать свои порядки. Он пытался все прибрать к своим рукам, при этом надеясь, что если в Европе победить фашизм, то с ним ничего не случится. «Коричневые» проиграли, а Франко так и остался у власти. Для меня, как и многих испанцев, это большая загадка, почему никто не стал его трогать, оставляя на своем посту, разрешая вершить человеческие судьбы и дальше, вгоняя страну все в больший страх. Диктатор вернул многим земли, какие отобрали у них при республике, но все равно это не спасало ситуацию. Забирая у моей семьи дом и отдавая его другой, лишний раз власть боялась тех, кто все же выжил. Я рвался в Испанию, когда мне было лет двадцать, но дядя Спенсер запретил мне это делать, взял с меня железное обещание, что я не поеду на Родину, пока Франко жив. Свое слово я нарушил, приехав в Испанию в начале семидесятых, но тогда уже были иные времена, все ждали перемен и знали — они случатся. Но я не знал, что был для Франко красной тряпкой. Я мог бы стать инструментом в руках его власти, а в итоге все случилось совершенно иначе. Страну усеяли лагеря военнопленных. Их насчитывалось, вместе с временными и транзитными около двухсот, а количество заключенных было около полумиллиона. С наступлением лета 1939 года количество пленных пришлось сократить, особенно во временных лагерях. Некоторых временно отпустили на свободу, кого-то зачислили в трудовые батальоны, еще часть заняли работой в военных мастерских. Общая численность заключенных сокращалась также из-за казней, самоубийств и побегов. Бойцов-иностранцев из Интернациональных бригад держали в «особых» лагерях, таких как Миранда-де-Эбро и Сан-Педро-де-Карденья. Некоторых отправили отстраивать Бельчите: — Вы разрушили Бельчите, вам его и восстанавливать, — поговаривали чиновники Франко. В январе 1940 года надзор за лагерями военнопленных был поручен генералу Камило Алонсо Веге, генеральному директору служб военного ведомства. Раньше он командовал гражданской гвардией, позднее стал министром внутренних дел. Осужденные военными трибуналами отправлялись на работы в военно-исправительные колонии или в угольные шахты Астурии, Леона и Басконии. Некоторым пришлось добывать ртуть, многие тысячи отправились рыть каналы и трудиться на других милых сердцу Франко проектах. Часто эта рабочая сила оказывалась убыточной, но потом работы были переданы компаниям, лучше использовавшим дармовую силу, чем военные власти. Военнопленных передавали также землевладельцам, занимавшимся в своих владениях обводнением и прочими неосуществимыми прежде работами. Остальных заключенных разослали по тюрьмам. Часть республиканцев, вернувшихся через французскую границу в националистскую Испанию, угодили в общество, все еще пребывавшее в состоянии войны, хотя окопы и опустели. Карательные законы требовали возмездия за все, что происходило «в красной зоне с 18 июля 1936 года до освобождения». Расследовались не только преступления против личности, но и «моральные» прегрешения «против религии, культуры, искусства и национального наследия». Кажется, многие пожалели, что вернулись домой. Часть из них ничего не сделала, и бежала лишь потому, что они жили на территории республики. Но там их ждала уже другая Испания и жизнь в страхе. Если бы победила республика, то сколько было бы казней, сколько смертей в лагерях? Но победители в гражданских войнах всегда убивают больше, чем побежденные. Все зависело от того, каким был бы республиканский режим. Если коммунистическим, то судя по другим коммунистическим диктатурам, цифра была бы намного выше. Но в Испании все определялось тем, какой вариант возобладал бы — сталинистский или с испанской спецификой, как, похоже, надеялся Негрин. В любом случае все было бы точно так же. Ни лучше, ни хуже. Просто моя семья жила бы вместе, в нашем доме и отец все так же воевал. Мы были бы стороной победителей, но погибло столько же людей. Избежавших смертного приговора ждали долгие годы в ужасных условиях в исправительных учреждениях. Директор Образцовой тюрьмы Барселоны Исидро Кастрильон Лопес говорил своим подопечным: — Запомните, каждый заключенный — одна десятимиллионная часть дерьма. Заключенных мучили голодом и жаждой: иногда они получали только маленькую кружку воды на три дня. Даже в тюрьмах, где содержались матери с маленькими детьми, свирепствовали тиф и дизентерия; санитария там была на минимальном уровне, царило невыносимое зловоние. Во многих тюрьмах система коррупции, охватившая начальников тюрем и прочих чиновников, была чудовищной. Мой отец находился в особой тюрьме того времени — в Монжуике. Там он ждал своего приговора, потому что иначе никак не могло быть. Он был врагом режима, и никто не собирался делать из его дела, чтобы стало для всех уроком. — Когда его расстреляли? — спросил я, смотря на дело отца. — В мае 1939 года. Франко не собирался ждать, хотя порой многие приговоры случались спустя долгое время. Военные часто хотели вытянуть из особых заключенных информацию, но изучая дело вашего отца, могу сказать, что ничего они так от него не узнали. Он много что мог рассказать. Но предпочитал молчать. Однажды к нему приходила сеньора Сола и обещала свободу. — Она была уверена, что его отпустят? — спросил я. — Она знала, что его помилуют, но запретят заниматься корридой, жить в Барселоне и заставят развестись с вашей матерью, где бы она ни находилась. Такое было условие, которые выторговали у Франко многие генералы, кому нравился ваш отец. В итоге все кончилось тем, что она ушла ни с чем. Сеньора Сола не добилась своего, да и не могла. Говорят она пыталась давить с помощью семьи. Но ваша бабушка была в очень тяжелом состоянии, и отсутствие медицинской помощи лишь ускорило бы ее смерть. Вас мать посадила на поезд, и вы уже были в Англии. Тогда еще не было нацистов во Франции, что, конечно, облегчило бы задачу людей Франко, но все случилось несколько не во время для всех. История все же решила многое иначе. — Он видел ее еще раз? — Нет, — Пабло Косса покачал головой. — Сола пыталась найти выход, но все упиралось в упрямство вашего отца. Он не собирался сдаваться так просто и так легко. — Он… — Его бы в любом случае расстреляли. Он так и не узнал, что случилось с вами и своей женой. Просто не успел, — Пабло вздохнул. У меня перед глазами был лишь сухой отчет. Ничего больше. Я знал, что отца вывели во внутренний двор, чтобы заключенные видели свой последний рассвет. Казнь случилась рано утром, когда над Барселоной только начало подниматься солнце. Вечером отец исповедовался, попросив передать письмо Денни. Это было очень трудно сделать, вернее, почти невозможно, но священник, исповедовавший его, все же решился на дерзость. Письмо было написано на клочке бумаги, карандашом, ведь ничего больше не удалось достать падре Санчо. — Он передал письмо ей?.. — мой голос надломился. Мне хотелось верить, будто та встреча у грузовика была не последней, и хотя бы так с помощью письма и воображения они увиделись. — Нет, к сожалению. Падре Санчо пытался искать вашу мать, но в министерстве ему лицемерно ответили, будто она уехала из Испании. — Но это полное вранье! — Да, вранье. Потому что Франко и все остальные знали, что сэр Генри Чилтон, который был послом в Испании, пытался найти вашу мать. Но когда он понял, как испанские власти водили его за нос, то уже было, по сути, поздно. Франко не имел права судить Даниэлу, как британскую подданную. — Да, но члены интербригад… — Да, и их тоже, но за них не хлопотало правительство. Кого-то все же отпустили и выслали навсегда из страны, а кого-то осудили, мало кого убили. — Ее искали многие. Ваша семья отправляла ни один запрос. И конечно, все про это знали. — Но они могли ее обменять, — вставила Лула. — Могли, но не стали делать. Франко было важнее совсем другое. — Где она была? — В женской тюрьме Малаги. Официальное начало франкистского периода ознаменовалось началом репрессий в отношении и женщин, какие проходили через такую же, как мужчины, тюремную систему и смертную казнь. Беременность не была поводом избежать ни казни, ни антисанитарных условий, которые приводили к высоким показателям детской смертности. Женщин также отправляли в исправительные учреждения без суда и следствия за нарушение морали и вообще своей природы. Размещенные в переполненных условиях, женщины были вынуждены поддерживать католицизм, если они хотели избежать преследований или получить льготы. Они голодали, рисковали заразиться многими болезнями, особенно тифом. Денни пусть и была католичкой, но на деле она все так же придерживалась протестантской этики. За что ей постоянно доставалось. Надзирательницы и охранники, а так же монашки знали про это, ведь для них не было это секретом. Маму арестовали в тот день, когда она вернулась в Барселону, чтобы найти отца. Сначала ее доставили в Монжуик, а потом уже отправили в Малагу. Трудно сказать, что она пережила по дороге, ведь только сейчас стали вскрываться многие раны. Ее запросто могли изнасиловать или просто морить голодом. Но Франко она была нужна. Хотя бы на какое-то время. Режим Франко начал репрессии против женщин с самого начала Гражданской войны. Многие из этих женщин не совершили никаких правонарушений и стали мишенью только потому, что у них были члены семьи, симпатизирующие республиканцам. Особенно это касалось домохозяек, оказавшихся в тюрьме. Их часто использовали в качестве приманки, чтобы привлечь мужчин, которые бежали. По сути, из них сделали расходное мясо. Но были и такие женщины как моя мама. Те, кто активно участвовал в войне, имел связи с иностранцами, и ее муж был объявлен врагом номер один для Испании. Касерон-де-ла-Голета, женская тюрьма в Малаге, за свою историю содержала тысячи женщин. Они оказались там за самые разные преступления, включая неверность, развод или лесбийские связи. Государство назвало их алкоголичками, психопатками или умалишенными. В Малаге были ужасные условия для женщин. Их запихивали в крошечные, негигиеничные кабинки, где условия были настолько плохими, что они способствовали распространению болезней. Пища часто состояла из кожуры фруктов или пищевых отходов. Охранники, а также посещающие церковь и должностные лица режима часто совершали сексуальные нападения на женщин-заключенных. Это привело к тому, что у женщин развились язвы и боли в животе, тогда надзиратели становились чуть добрее. Трудно сказать, какие ужасы пережила моя мать. Я никогда это уже не узнаю. — Когда она умерла? — Ее расстреляли в июле 1939 года. Расстреляли после того, как она родила ребенка. — Это… — У вас есть сестра, учитывая, что все коррупционные схемы вскрылись, но мы знаем где она. — Это Роберта Герреро? — мой голос дрогнул. — Да, — согласился начальник архива. — Именно она. Сеньора Сола приехала в Малагу до того, как родилась девочка. Она знала, чем занимаются власти. За чистую очень часто отбирали детей у матерей, потом их продавали, или они были способом шантажа для тех, кто остался на свободе. Красные женщины были тем еще инструментом коррупции, а дети тем более. — Она знала, что мама была беременна? — Нет, но все же хотела с ней увидиться. Трудно сказать, зачем. Сола приходила ко мне года два тому назад, рассказала, что Денни пережила. Ее пытались избить так, чтобы ребенок умер до рождения, ее насиловали пару раз. И конечно, у Франко не было и речи, чтобы Даниэлу освободили. Он дождался, чтобы ребенок родился, и подписал приговор. Сола же купила тюремщиков и забрала ребенка, отдав ее в семью своей золовки. Она хотела, чтобы Анхелес и Роберта росли рядом, ведь у них был один отец. — А моя английская семья?.. — После 1945 года они перестали искать Денни, потому что поняли, что случилось. Мне очень жаль. — Мне надо увидеть Роберту, — сказал я Луле. — Конечно, — она улыбнулась, а я так и не ощутил покой. Моя душа еще была расколота на куски, а сердце все так же болело.