За атласной лентой

Дамочка за стойкой администратора встретила его равнодушным скучающим взглядом. Взглянула на яркий буклет, который он неловко комкал в кулаке, надула огромный розовый пузырь из клубничной жвачки и меланхолично поинтересовалась: — В первый раз у нас? Гэвин напряжённо кивнул, глянул исподлобья, сжал зубы, готовый ощериться, если заметит в её глазах хотя бы тень насмешки. Но дамочка только вздёрнула выщипанную ниточкой бровь и осведомилась деловито: — Желаете какую-то конкретную модель? — Да, — Гэвин не узнал собственный голос, тихий и хриплый; торопливо развернул изрядно помятый буклет, ткнул непослушным подрагивающим пальцем в правый нижний угол. Дамочка похмыкала, поперекатывала жвачку языком, надула ещё один пузырь и громко лопнула. Застучала по клавишам компьютера длиннющими кислотно-розовыми ногтями. Потом подняла на него глаза. — Присядьте. За вами скоро придут. Гэвин затравленно огляделся, но небольшой светлый холл был пуст — никого, кто мог бы увидеть его здесь. Осторожно опустился в низенькое кресло, стянул куртку, неловко свёл колени вместе. Он думал, ждать придётся долго, но буквально спустя пару минут из коридора выглянула светловолосая растрёпанная девушка. Увидела его, улыбнулась, на бледных щеках показались ямочки. Приблизилась, дружелюбно спросила: — Мистер Рид, так? Гэвин молча кивнул, выбравшись из кресла. Девушка пригладила волосы. Голос у неё был приятным и мягким, под стать зефирно-сладкой внешности — наверное, это должно было подкупать. Гэвина не подкупало. Гэвин готов был сгореть со стыда и утянуть смешливую девчонку за собой. — Пойдёмте, я провожу вас, — сказала она. Улыбка у неё была яркая и беззлобная, но какая-то неестественная. Гэвин всё никак не мог понять, что не так, шёл за ней по длинному узкому коридору, глупо пялясь на худую спину, обтянутую платьем, пока до него наконец не дошло. — Ты нахрен андроид. Девушка обернулась, бросила на него удивлённый взгляд: — Обычно никто этого не замечает. Как вы догадались? Гэвин раздражённо скривил губы и не ответил. Впрочем, девчонка, будто поняв, что на диалог он не настроен, не стала настаивать. Хотя бы в этом сраные андроиды были лучше и приятнее людей: им не нужно объяснять почему и зачем, они принимали любое человеческое решение как данное, не задавая лишних вопросов. Гибкая программа социальной адаптации позволяла им мимикрировать под людей — девчонка, с её белозубой улыбкой и отсутствием диода, была прямым тому доказательством, — но не наделяла настоящими чувствами. А значит, никакого экзистенциального пиздеца в электронных мозгах не случалось: тостеры могли только симулировать, только делать вид. И этого было достаточно. Они остановились у неприметной двери. Гэвин ни за что не отличил бы её от десятка таких же, тянущихся вдоль стены; номера на ней не было. Девчонка открыла дверь, пропустила его вперёд, и Гэвин, в нервной спешке перешагнувший через порог, на несколько мгновений оказался один в полной темноте. Он обернулся — в дверном проёме, единственном источнике света, замерла худенькая невысокая фигурка. Девчонка улыбнулась, показала эти свои идиотские ненастоящие ямочки. И мягко сказала: — Вы знаете правила. — Да. Гэвин скривился, как от зубной боли, когда она приблизилась и подала ему ленту. Та оказалась прохладной и гладкой, приятно скользкой в ладони; они столкнулись пальцами — горячие гэвиновские с холодными чужими, — и девчонка снова улыбнулась, будто происходящее её охуительно забавляло. Гэвин приложил полоску ткани к глазам, смежил веки, завёл руки за голову, чувствуя себя невообразимо глупо. И едва не подскочил, когда кто-то позади него тихо произнёс: — Ты можешь идти, Хлоя. Дальше я сам. Он не видел, но почувствовал шевеление, а мгновением позже за концы ленты потянули, и Гэвин неохотно убрал руки, позволяя завязать узел на своём затылке. Атлас мазнул по переносице, чужие пальцы — по шее, он вздрогнул, инстинктивно пытаясь то ли отстраниться, то ли, напротив, податься навстречу. — По истечении часа я вернусь, чтобы проводить вас обратно, мистер Рид, — сказала девчонка. — Приятного времяпрепровождения. Гэвин оскалился в ответ. Скрипнула, закрываясь, дверь, чужие ладони — неожиданно тёплые, в сравнении с пальцами той же Хлои, — сжали плечи, не лаская, но изучая и примеряясь. Гэвин замер. Несколько секунд тишину разбавлял только бешеный стук его сердца. — Стоп-слово, — так же тихо произнёс андроид, замерший за его спиной. И, хотя в идеально отрегулированном механическом тоне не проскользнуло ни одной эмоции — или её симуляции, — Гэвина всё равно почему-то затрясло, и голос дал петуха, когда он выдохнул: — Красный. Наверняка какие-нибудь умельцы сочли бы его выбор скучным и избитым, но Гэвин не был профессионалом, ясно? И не собирался пополнять ряды долбоёбов, вылизывающих чужие ботинки за единственное слово похвалы. Ему просто нужно было расслабиться. Снять стресс. И он выбрал не худший — точно не самый худший! — способ. Наверное. Откровенно говоря, было стрёмно. Андроид молчал, и Гэвин не знал, что это значит. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но на приоткрывшиеся губы лёг чужой палец, на ощупь совершенно как человеческий. Гэвин уловил невербальный сигнал заткнуться, послушно закрыл рот, и палец тут же скользнул ниже, прохладно прошёлся по подбородку, остановился на остром выступе кадыка. К разгорячённой коже приникла узкая ладонь. Сжала: на пробу, легонько, но Гэвину хватило, чтобы коленки затряслись, он невольно подался назад, силясь притереться спиной к чужой груди, но над самым ухом послышался смешок, и андроид сказал: — Не так быстро, Гэвин. Сегодня вы кончите только от моих поцелуев. От собственного имени, произнесённого этим бархатным спокойным голосом, его бросило в жар, запекло даже уши, Гэвин беспомощно дёрнулся, и в следующее мгновение ладонь исчезла. Осталось только иррациональное, неправильное, идиотское чувство потери. Гэвин бестолково замотал головой, словно мог разглядеть хоть что-то через плотную ткань на веках; вскинулся, неловко пробормотал: — А не дохуя ли ты самоуверенный для тостера на ножках? Андроид хмыкнул. Тёплые губы прошлись по мочке, Гэвин крупно вздрогнул, мурашки угнездились где-то в основании шеи. Он посмотрел пару видео перед тем, как идти сюда — в Сети такого добра навалом, — но ни в одном из тех роликов не было этого. Лишившись зрения, он будто стал чувствительнее тысячекратно и теперь замер, боясь и жаждая того, что случится дальше. Щёки пекло. — Ладно, хватит болтать, давай ближе к делу, — буркнул Гэвин, чтобы сказать хоть что-то, и обманчивая ласка вернулась, тонкие пальцы сжали горло, он подавился этим ощущением близости, запрокинул голову, подставился. Хотелось — сильнее и злее, чтобы сдавило грудь, выкрутило, переебало, но андроид медлил, будто любовался. Потом отступил на шаг и чётко, спокойно произнёс: — Расстегните рубашку. — Подрочить не на что? — Должно было выйти насмешливо, вышло — нервно, словно он боялся. (Может быть, в самом деле: в подобной ситуации он оказался впервые.) Раздались тихие шаги — и тут же смолкли. Андроид — Гэвин знал это, чуял, как чует добычу хищник, — остановился напротив него, чуткие пальцы прошлись по небритой щеке в обманчивой ласке. Гэвин потянулся за ними — и они моментально стиснули подбородок, жёстко, почти больно, вынудили замереть, привстать на цыпочки: судя по всему, ублюдок был намного выше его. — Не артачьтесь, мистер Рид, — терпеливо, будто разговаривая с неразумным ребёнком, сказал андроид. — Я не сделаю ничего из того, что могло бы вам не понравиться. — В жопу себе засунь «мистера Рида», — прохрипел Гэвин и резче, чем следовало бы, дёрнул за воротник рубашки. Верхняя пуговица оторвалась и звонко покатилась по полу, он чертыхнулся, заставил себя успокоиться: не хотелось уходить отсюда полуголым. С остальными пуговицами дело пошло лучше, и он заслужил одобрительный хмык — а потом его вдруг схватили за плечо, дёрнули, притиснули спиной к твёрдой стене. Гэвин больно ударился лопатками и открыл было рот, чтобы выдать что-нибудь вроде «поаккуратнее, пластиковый говнюк», но получился только рваный выдох — чужие губы, горячие и мягкие, накрыли его собственные, в рот скользнул длинный — длиннее человеческого, если только он не совсем ебанулся, — язык, неожиданно влажный, прошёлся изучающе по нёбу, огладил, мазнул по зубам. Гэвина затрясло — хотелось больше и злее, он попытался дёрнуться, вскинул руку, но запястье перехватили, обманчиво мягко сжали, будто он не знал, что этой ублюдочной машине достанет силы, чтобы сломать ему руку, упругий кончик языка прошёлся по губам, и ему выдохнули в подбородок: — Не шевелитесь. Гэвин многое мог сказать о жестянках, вздумавших командовать людьми, но он сам пришёл сюда, сам добровольно согласился на это — и теперь мог в жопу себе засунуть своё недовольство. Просто расслабиться. Хотя бы на пару часов. Его покорность оценили — сухая ладонь легла на щёку, погладила, Гэвин инстинктивно подался навстречу, и они столкнулись губами, зубами, языками. Гэвина повело, размазало по стене, он неловко дёрнулся, пытаясь прикоснуться, — и второе запястье тоже оказалось в до нелепого бережной хватке. К обнажённой ключице прижались губами, лизнули, прошлись мокро и длинно — и неожиданное прикосновение, которого оказалось слишком мало, исчезло, стоило ему нетерпеливо вскинуть бёдра. — Я же сказал, не шевелитесь, — негромко напомнил андроид, заводя руки ему за голову и удерживая одной своей так, словно совершенно не ощущал нервного сопротивления. Гэвин зашипел сквозь зубы. В животе горячо и тяжело потянуло, стало жарко, ему хотелось прижаться, притереться, ощутить тепло чужой кожи и вес чужого тела, но андроид не позволял: держал так, на расстоянии, только выцеловывал ключицы, шею, подбородок, и этой ласки было так мало, так недостаточно, что Гэвин с хриплым «да блядь» поймал его губы, укусил за нижнюю. Это словно бы стало для андроида сигналом к действию — он поцеловал снова, теперь нетерпеливо и почти ожесточённо, прихватил зубами губу Гэвина, так, что ещё немного, и стало бы больно, а потом зализал крошечную ранку, обстоятельно и мокро. У Гэвина в штанах стало тесно. Это было уже слишком: одно дело — когда ты одиноко гоняешь в кулак за просмотром киберпорно, и совсем другое — когда у тебя встаёт от того, что говорящая консервная банка вылизывает тебе рот. Гэвин замычал в поцелуй, бестолково дёрнул бёдрами, но ничего не добился — андроид будто не заметил его состояния, только поцелуй углубил, скользнул по языку Рида своим, и, блядь, этот жалкий, беспомощный скулёж Гэвину не принадлежал точно. Кому угодно — но не ему. Запястья начинали побаливать. Гэвин дёрнул руками, отстранился, повернул голову — губы андроида влажно вжались в его щёку, — хотел было сказать «отпусти меня», «достаточно» или что-нибудь в том же духе, но не нашёл в себе слов. Пластиковые пальцы вплелись в его волосы, прошлись почти ласково, пригладили пряди — а потом дёрнули, больно, до невольного сдавленного «твою ма…», и его снова поцеловали, с неожиданным напором, будто андроид пытался трахнуть его в рот. Если да, у ублюдка получалось: у Рида голова пошла кругом, он застонал, поддался, позволил, задрожал — там, под одеждой, от того, как размеренно и чётко двигался чужой язык. Осознание того, что его целовал не человек, было оглушительно: у человека не вышло бы задать такой ровный темп, это было что-то очень машинное, механическое, отрегулированное, но этого оказалось достаточно. Гэвин подавился вдохом, зарычал, беспомощно дёрнул ноющими от чужой хватки запястьями, поклялся себе, что точно прибьёт пластмассового уёбка, — и кончил. В ушах зазвенело; он зажмурился до боли, до цветных пятен под веками, замер, неловко дёрнувшись. Не пошатнулся лишь потому, что его руки всё ещё удерживали у него над головой. Было тихо. А потом по его затылку прошлись прохладные пальцы, и в губы насмешливо шепнули: — Я же сказал, что вы кончите. Гэвин открыл рот, чтобы ответить, но не смог — провалился, потерялся в глухом мареве посторгазма. И очнулся лишь тогда, когда мягкий голосок девчонки — как там её звали, Хлоя? — произнёс: — Сейчас я сниму с вас повязку, мистер Рид. Вам понадобится несколько секунд для того, чтобы прийти в себя. Ловкие пальцы распутали узел, лента атласной змеёй соскользнула с переносицы. Гэвин несмело открыл глаза. Мир вокруг расплывался, как желе, и никак не хотел обретать чёткие очертания. В штанах было неприятно липко, подсыхающая сперма стягивала кожу, и сердце бухало, как ненормальное. Придя в себя, он вскинулся, огляделся — но не обнаружил в оказавшейся крошечной комнате никого, кроме Хлои. Та, будто поняв, о чём он думает, улыбнулась: — Правила. Позвольте, я покажу вам, где вы можете привести себя в порядок. Узкая дверь, ведущая в санузел, оказалась здесь же, слева. Гэвин добрёл до неё, терпеливо выслушал заверения девчонки в том, что она будет ждать его в коридоре, и, ввалившись в ванную, торопливо дёрнул язычок щеколды. Застегнул рубашку, расстегнул ширинку, приспустил штаны вместе с трусами, сморщился, наскоро обтёрся влажной салфеткой. Натянул бельё и джинсы обратно. Приятного было мало, но до дома он как-нибудь дотерпит; стоило подумать об этом, подстраховаться… Гэвин скривился, подошёл к раковине, плеснул себе в лицо воды, взглянул в зеркало. Отражение ему не льстило: взъерошенный, небритый, с синяками под глазами и шрамами, самый заметный из которых украшал переносицу. Ещё и взгляд этот… растерянный. Было тошно. Он отвёл взгляд, ещё раз плеснул в лицо водой и торопливо вышел из ванной. Хлоя действительно ждала его в коридоре — улыбчивая и беззаботная, ни капли не напоминающая андроида. Гэвину стало интересно: был ли тот, кто целовал его в той комнате, таким же? Почему-то эта мысль ему не понравилась, заставила сморщиться. Они вернулись к дамочке-администратору, Хлоя странно замерла — коннектилась, догадался Гэвин, — а после ему предъявили счёт. Расценки у них оказались что надо, но Гэвин был готов и расстался с хрустящей сотенной почти без сожаления. Хлоя улыбнулась. Гэвин нервно подёргал непривычную рубашку, на которой недоставало пуговицы, за воротник, набросил кожанку. — До свидания, — равнодушно сказала дамочка. — Будем рады видеть вас снова! — жизнерадостно прощебетала Хлоя и всучила ему дурацкую аляповатую визитку. — Для постоянных клиентов действует система скидок. — Ага, — буркнул Гэвин, невольно вжимая голову в плечи, спрятал кусок картона в карман джинсов, обещая себе выкинуть его в ближайший мусорный бак, и подумал: да ни в жизнь. (У него даже зубы свело от того, каким откровенным и жалким враньём это было.) Разозлившись на самого себя, он не прощаясь выскочил на улицу, запрокинул голову. Осенний Детройт щедро сыпанул ему в лицо противной мелкой мороси, и Гэвин с тихим «блядство» двинулся к машине — стоило вернуться домой поскорее. И уснуть. Да, точно, уснуть: чтобы не думать об этом глухом, едва ощутимом чувстве неудовлетворённости, глупом «хочу ещё», ворочающемся в животе. Не отпустило. — Выглядишь не так херово, как обычно, — поприветствовал его наутро Хэнк. Гэвин только притащился в участок и теперь воевал с кофемашиной. Хэнку, видимо, было ужасно скучно — его ручного пластикового пёсика было не видать, небось умчался на какую-нибудь плановую диагностику в свою «Киберхуяйф», и поминай как звали. А старый хрыч без него казался почти потерянным. Гэвин скривился от этой мысли, недружелюбно отозвался: — Зато ты по-прежнему радуешь отдел пивным пузом и опухшей рожей. — А нет, всё в порядке, это всё тот же унылый мудак Гэвин Рид, — почти беззлобно ответил Андерсон. Гэвин всё-таки победил в неравной битве за двойную порцию сахара, вытащил пластиковый стаканчик, хлебнул обжигающего горчащего кофе. Андерсон сваливать не желал. Напротив — он выглядел подозрительно довольным. Такое выражение лица старого пердуна всегда грозило ему, Гэвину Риду, острой болью в жопе. Гэвин насторожился, предчувствуя пиздец. И не ошибся. — Слышал новость? — Хэнк встряхнул седой неухоженной гривой, усмехнулся. — Наверху решили, что для более продуктивной работы в участке требуется ещё один андроид. Чуешь, к чему веду? — Нет, — мгновенно вскинулся Рид, — я не собираюсь нянчиться с пластиковым говнюком! И Фаулер прекрасно это знает. Так что нового пластмассового Пиноккио приставят к какому-нибудь чмошнику вроде Коллинза, понял? Хэнк взглянул на него скептически. — Ну-ну. — На хуй пошёл. Свали с глаз моих, и так утро испоганил. Хэнк осклабился, загадочно подвигал бровями, как делал всегда, когда знал что-то, чего не знали другие. Гэвин не стал выяснять — ушёл к себе раньше, чем успел услышать ещё парочку нахер ему не сдавшихся подробностей о новом лизальщике улик. Плюхнулся на жёсткий стул, потёр лицо свободной рукой. Почему-то мутило: его грыз червячок сомнения. Что, если Фаулер всё-таки собирался приставить к нему пластикового болвана? Гэвин содрогнулся. Нет. Нет, блядь. Одно дело — дрочить на ненастоящих мальчиков с глубокими глотками и тугими жопами. Но в участке живым жестянкам было не место. Нет уж. Не в его нахрен смену. Он сунул руку в карман, намереваясь вытащить телефон, и вздрогнул, наткнувшись на острый угол визитки. А потом улыбнулся.