fuckboy

      Наказание наконец-то подходит к концу, но Чуя почему-то не испытывает долгожданного облегчения. Где-то под рёбрами — узел, такой крепкий, что остаётся только остервенело рвать верёвку, сдирая об неё пальцы, и надеяться на скорую смерть. Нет, смерть, конечно, преувеличение, причём в лучших традициях дешёвых мелодрам (и Дазаевского поганого юморка), но за один-единственный свободный вдох Чуя бы дорого заплатил.       Наверное, время от времени это случается со всеми: тотальный заёб по всем фронтам на цепи тащит за собой двух бесполезных сук — лень и апатию. Чуя говорит себе, что просто словил говна в мозг, и скоро оно должно выйти само. Нужно лишь быть терпеливым. Тем более что уже июль. Блядский первый триместр скоро закончится. Каникулы не за горами. Правда, знать бы ещё, где, как и с кем их провести, но проблемы надо решать по мере поступления, так что…       — Эй, — Гин резко пихает в бок, — ты меня вообще слышишь?       — К сожалению, слышу, — отвечает Чуя и вслепую бросает окурок в урну. Промахивается. Блять.       — Что я сейчас говорила?       — Что было бы неплохо перестать пиздить своего друга.       Гин цокает языком и снимает солнечные очки, здоровенные, на половину лица. Глаза у неё усталые, а под ними — синева невъебенного такого недосыпа. Экзамены не щадят никого, и в особенности тех, кто несколько месяцев счастливо клал здоровенный болт на занятия. Через неделю Чую ждёт то же самое (Господи, или-не-Господи-кто-угодно, дай сил).       — Нет, — Гин ещё раз втыкает кулак под рёбра. — У нас тут поездочка намечается.       Чуя, как прожжённый студент, не спрашивает: «Куда?». Чуя, как прожжённый студент, спрашивает:       — Нахуя?       Гин еле удерживается, чтобы не врезать ему ещё раз. Её рука непроизвольно дёргается, но всё же каким-то чудом остаётся лежать на коленях.       — Я же только-только объясняла. Типа последний год, все дела. «Надо набрать побольше хороших впечатлений перед выходом в свободное плавание», — Гин передразнивает Фукудзаву и по привычке воровато оглядывается, убеждаясь, что бессменный декан не вылез из-под земли и не стоит у неё за спиной.       — Я уже набрал, — Чуя морщится. — Мне, сука, впечатлений от Мори на всю жизнь хватит. Хитрожопый ублюдок, как же он меня за…       Чуя запоздало осекается и до боли прикусывает язык, потому что прямо перед лавочкой, где они проёбывают с Гин пары, безмятежно проплывает Мори.       — …учил, — сухо заканчивает Чуя. — Заучил. Лучший преподаватель. Обожаю его предмет. Всегда учу от корки до корки.       Слабая надежда на то, что Мори не слышал основного, гаснет моментально. Мори останавливается, смотрит на циферблат наручных часов и поворачивается к Чуе.       — А вы, Накахара-кун, вообще в курсе, что идёт занятие? Моё занятие.       — Тогда почему вы сами здесь? — брякает Чуя. Самая надёжная защита — нападение. Тем более — когда окружён и загнан в угол.       — Проверяю самостоятельность студентов. Устанавливаю, могут ли они организовать свою работу без меня, — невозмутимо парирует Мори. Вот же тварь.       — Ну-ну, — мрачно тянет Чуя.       — Между прочим… Ну-ка быстро в аудиторию, — Мори хмурится. — Придёте позже меня — получите дополнительный вопрос на экзамене.       Чуя вставать не торопится. Один вопрос? Да как нехуй делать.       — Три вопроса.       Вот это уже звучит серьёзно.       — Понял.       Чуя, подхватив сумку, срывается с места. Вслед Мори елейным тоном добавляет:       — А курение на территории университета мы ещё обсудим.       Блять.       Блять.       Ну блять!       Чуя несётся к главному корпусу так, как на первом курсе на физре не носился, и пулей влетает в парадные двери. На одних эмоциях бежит вверх по лестнице и, дважды чуть не вломившись в чужие аудитории, останавливается у своей. В коридоре, конечно, трётся Дазай. Очевидно, тоже проёбывается и напрашивается у Мори на расстрел.       — Ты куда так летишь? — миролюбиво спрашивает Дазай.       — Отвали, смертник, мне не до тебя, — огрызается Чуя и с силой открывает тяжёлую дверь. За которой пусто. Абсолютно пусто.       — Мори же пару снял, — поясняет Дазай снисходительно. — Ты не в курсе, ага? — «ага» плавно превращается в широкий такой зевок.       — Сука, — рычит Чуя. — Су-ка.       — Можно и просто «Осаму».       — Да не ты.       Чуя угрюмо косится на Дазая и, приметив его ехидную усмешку, добавляет:       — Хотя ты тоже.       — Не сомневаюсь, — Дазай безразлично жмёт плечами (да у тебя тик какой-то, что ли?). — Если тебе кто-то не нравится, то этот человек — определённо сучара конченая. Без вариантов.       Чуя смотрит так, мол, «и это ты мне говоришь?». Дазай, на секундочку, общается только с «избранными», которые должны пройти по четырём параметрам: внешность смазливой модельки, шмотки с четырёхзначной ценой в баксах, репутация опытного тусовщика и целый набор ментальных проблем, в сумме дающих стойкую тягу к суициду. Ладно-ладно, с последним Чуя явно погорячился, но, в любом случае, ему до такой жёсткой селекции далеко. Его не ебёт, кто и чем прославился в этой помойке. Просто он знает, что Дазай — мудила. Главное — не забыть сказать ему об этом. Снова. В сотый, а то и в тысячный раз.       — Мудила. Вот нет во всей Йокогаме ублюдков хуже, чем ты и Мори.       Дазай, как ни странно, молчит и лишь загадочно косится куда-то поверх макушки Чуи. По спине пробегает стрёмный холодок. Чуя медленно оборачивается («Ну что там, блять, ещё?») и застывает с выражением полнейшей беспомощности на лице.       Фукудзава.       Фукудзава стоит, скрестив на груди руки, и недовольно хмурится.       — Здравствуйте, Фукудзава-сан, — выдавливает он так, словно с куда большей радостью поприветствовал бы одного из всадников апокалипсиса. А если бы их было сразу четверо, он с радостью предложил бы им чувствовать себя как дома и поскорее разнести тут все к ебеням.       — Мне кажется, — медленно произносит Фукудзава, — Мори-сан слишком рано освободил вас от наказания.       Чуя вымученно улыбается, бросив полный ненависти взгляд на Дазая. Нет, понятно, что они и раньше вели войну без правил и — уж тем более — без какого-либо кодекса чести, но это — это превышает все ожидания.       — В любом случае, пусть Мори-сан принимает такие меры, которые сочтёт необходимыми, а я здесь не за этим, — Фукудзава вручает обоим по забитому мелким шрифтом листу. — Вот. Подпишите и принесите мне. Это — согласие на поездку.       Чуя кисло пробегается по строкам с минимальным интервалом между ними и кисло морщится:       — Я не могу найти графу для отказа.       — А её там и нет, — твёрдо обрубает Фукудзава. — Cкажу заранее: жалобы не принимаются.       И не то чтобы Чуя собирался кому-то жаловаться, но эта фраза делает ситуацию особенно безнадёжной.       Чуя размашисто подписывает проклятый лист и оставляет его на письменном столе. Мало что выживает после пребывания там и много что покрывается чайными кругами от дна здоровенной кружки, но Чую это не волнует. Если бумажка трагически сгинет, то Фукудзава незамедлительно выдаст ещё одну. Сгинет вторая — появится третья, а потом и вовсе как в «Гарри Поттере»: грёбаные соглашения будут лететь через окна и двери ровно до тех пор, пока Чуя не принесёт готовый экземпляр в деканат. Возможно, ему даже не понадобится нести. Кто-то заберёт соглашение прямо из его руки, беспомощно торчащей над поверхностью моря измятой макулатуры. Перспектива, однако же, прекрасная, и добавить тут нечего.       Чуя заваливается на кровать, напоминая себе о том, что пора бы и к триместровым экзаменам начать готовиться, но лень, когда ни в чём не видишь целесообразности, — штука потрясающе сильная. Она как якорь. Прибьёт намертво ко дну, а там, авось, и снизу кто-нибудь постучится, и можно будет справедливо утешать себя тем, что крайний случай ещё не настал, а значит, есть возможность подольше поваляться под слоем ила. Кроме того, стоит помнить, что у Дазая дела этим летом должны обстоять куда хуже. Чуя довольно тянется. Преспокойно закрывает глаза.       И вдруг резко вспоминает, что Дазай-то сука пронырливая, которая с кем угодно договорится, а он сам — человек честный, прямолинейный, неприспособленный к аккуратному, практически профессиональному давлению на чей-то мозг ради сданного зачёта или экзамена. Другими словами, Дазай всё сдаст благодаря врождённой хитрожопости и нечеловеческому везению, в то время как Чуя с треском провалится. Но зато провалится гордо. Отчисленный студент — студент, который задницу преподам не подлизывал.       «Или подлизывал, но недостаточно хорошо».       Чёрт.       Чуя пытается заснуть, но от былой безмятежности не остаётся и следа: то часы слишком громко тикают, то на улице кто-то разговаривает слишком весело, то от неудобного положения затекают и гудят руки и ноги. Если представить, что все учёные, чьи труды Чуя коверкает на сдачах, действительно безустанно вращаются в гробу, то в ближайшие пару минут он всё же с лёгкостью их переплюнет. Простыня собирается под боком, и лежать становится вдвойне неудобно. Благо, в кой-то веки Гин звонит именно тогда, когда она нужна. Чуя отвечает вслепую, понимая, что никто другой в полночь не будет трезвонить.       — Собирайся, — требует Гин.       — Куда?       — К Озаки. У неё сегодня вечеринка.       Чуя прикидывает: Озаки выпустилась из университета два года назад, и нельзя сказать, что они с Гин так уж хорошо её знают. Вернее, её дом, постоянно ходуном ходящий от музыки, все в Йокогаме знают, но её саму — практически никто. Тем не менее, ей этого с лихвой хватает, чтобы быть кем-то вроде местной богини, к которой лучше не попадать в немилость. Точёное личико. Шикарная фигура. Красный шёлк. Высоченные шпильки. Чуе до женщин дела нет: он нисколько не рискует встать в ряды десятков несчастных влюблённых, ежедневно без всякой надежды топчущихся под окнами Озаки.       В принципе, почему бы и не посетить местную богему? Скучно там не будет. В крайнем случае — всегда можно по пьяни подраться с кем-нибудь, разнести половину дома, а хозяйку напоследок назвать тупой сукой. Вот тогда точно все развеселятся.       — Сколько дашь на сборы?       — Нисколько.       И тут же — звонок в дверь. Выходит, варианта «я никуда не пойду» не существовало изначально, и раздумывать было не о чем. Чуя цыкает и наспех натягивает первые выплывшие из шкафа драные джинсы и безразмерную футболку. Надпись на футболке, конечно, случаю не очень-то соответствует. «I hate parties». Да, замечательно.       Чуя открывает дверь, и Гин, маячащая в тусклом свете, тут же вытягивает его на лестничную клетку.       — Долго, — сухо произносит она и с напором хорошего такого эвакуатора тащит Чую вниз по лестнице.       — Ну простите, — ворчит Чуя, еле поспевая за сумасшедшей девчонкой, — по горящей спичке собираться ещё не привык.       Такси уже ждёт внизу. Гин чуть ли не утрамбовывает Чую на заднее сидение и, усевшись рядом, резко хлопает дверью. Сонный таксист что-то недовольно бубнит про ремни безопасности, которые, конечно, никто не застёгивает, и машина плавно трогается с места. Чуя прислоняется лбом к окну и подозрительно косится на Гин.       — А кто пригласил-то? Сама Озаки?       — Нет, Кёка.       — А при чём тут Кёка?       — Ну, знаешь, Озаки не просто так мужиков отшивает.       — Понял.       Несмотря на позднее время, центр Йокогамы плотно забит автомобилями. Здоровенные и сверхбезопасные представители бизнес-класса едва-едва разъезжаются на перекрёстках с новенькими спортивными тачками. Мотоциклисты беззастенчиво проезжают между теми и другими, в очередной раз показывая другим водителям, что цена покупки — далеко не всё в этой жизни. Чуя даже немного завидует: ёбаное такси плотно застряло в общем потоке. Он успевает разглядеть буквально все вывески на зданиях и буквально всех людей на тротуаре.       — К утру доберёмся, — с абсолютно серьёзным видом сообщает Чуя.       — К завтрашнему утру, — подхватывает Гин.       Прогноз, разумеется, не сбывается. Центр остаётся позади, и такси набирает скорость. Неоновые отблески пропадают, а урбанистический пейзаж сменяется пейзажем пригородным. В полнейшей тишине проплывают мимо двухэтажные и трёхэтажные частные дома, и только когда навигатор уведомляет, что до пункта назначения остаётся двести метров, Чуя начинает ощущать что-то вроде лёгкой вибрации. Её источником оказывается один из ухоженных белых домов. Окна горят, музыка долбит на всю округу, и на газоне переднего двора уже кто-то вовсю блюёт.       — Вам точно сюда, да? — неодобрительно спрашивает таксист.       — Да, всё верно, — быстро отвечает Гин. — Расчёт по карте.       Таксист нехотя подгоняет машину к самым воротам, как-то укоризненно качает головой и принимает оплату. Гин прячет карту в чехол телефона, сам телефон запихивает в карман и выходит из машины. Чуя выходит следом. Как только он делает пару шагов вперёд, машина резко даёт по газам и уезжает.       — Интересно, зачем так спешить? — Гин озадаченно трёт подбородок. — Неужели сегодня много заказов?       — Он просто хочет смыться раньше, чем появится полиция, — Чуя шутит, конечно, но на подобных вечеринках случается всякое, в том числе и не такие уж внезапные визиты копов, которых вызывают доведённые до белого каления соседи.       Чуя и Гин идут по вымощенной камнем дорожке и одновременно останавливаются рядом с несчастным блюющим. Накаджима Ацуши. Разумеется. Кто ещё настолько же неудачлив, чтобы выйти из строя в первые пару часов?       — Выживешь? — смешливо интересуется Чуя.       — Ага, — выдыхает согнувшийся пополам Ацуши и бодро поливает маленькую клумбу очередной порцией рвоты.       В доме обстановочка не лучше. Самой Озаки нигде нет. Вместо неё — куча незнакомых пьяных рож. Все они сидят на диванчиках рядом с домашним баром и обсуждают что-то важное, причём у каждого это «важное» исключительно своё, никак не связанное с «важным» собеседника.       — Бля, я серьёзно, — сердито выпаливает светленькая девчонка. — Кафка — вещь!       — Это замечательно, что тебя тоже волнует экономическая ситуация в Малайзии, — прилетает ей в ответ от «собеседника».       — Вы ведь о театре, да? — подключается кто-то третий.       — О театре военных действий в Ираке. Сами знаете, какая это была кампания…       Воистину. Сам же там воевал. Трижды.       Чуя минует кружок доморощенных литературоведов и политологов. Всё, что его реально волнует, — содержимое бара. Нихуёво завышенные ожидания на этот счёт оправдываются: бар забит дорогущим бухлом, которое Чуя, отдав предпочтение вискарю, тут же с энтузиазмом принимается наливать в стакан. Потом он, впрочем, решает, что неплохо бы свалить подальше от расшумевшегося «дискуссионного клуба», и отправляется на задний двор, прихватив бутылку с собой.       На заднем дворе, разве что, ничуть не тише. У бассейна лижутся парочки, готовые прямо тут зачать парочку спиногрызов, и когда какая-то девчонка всё-таки начинает раздеваться, Чуе по ушам ударяют одобрительные возгласы. Он чувствует себя пиздецки старым: ещё год назад сам был бы тем, кто раздевает и раздевается, а теперь вот — на тусовке ищет уголок поукромнее. Осталось, чтобы уж совсем, добыть где-нибудь тросточку и заворчать об аморальщине. Блять.       Чуя ещё некоторое время наблюдает за происходящим и делает вывод: здесь не столько пьют, сколько употребляют. Девчонка, собиравшаяся устроить шоу, явно не в адеквате. У неё глаза стеклянные и движения чертовски непредсказуемые, точно она периодически пытается поймать мельтешащих в воздухе фей.       — Эй! — вскрикивает её подружка. — Какие, нахрен, драконы? Ты что, совсем поехала? Разве не видишь? Это — динозавры!       — О чём вы, девочки? — на удивление спокойно и трезво произносит бойфренд одной из них. — Вы реально не можете драконов и динозавров от акул отличить?       Чуя думает, что Гин зря не пошла с ним. Как-то раз она довела пьяного парня до того, что он уверовал во Второе пришествие и решил спрятаться от кары Божьей на ближайшем дереве. Надо сказать, с самой кроны его достали лишь к утру. И то — с помощью Гин, которая очень убедительно кричала снизу о том, что забираться на деревья — страшный грех, за который люди идут под суд без очереди и без права на адвоката. Последнее напугало беднягу сильнее всего, и он не нашёл способа быстрее добраться до земли, чем расслабить руки и отпустить ветку.       В общем, Гин бы нашла себе здесь занятие, а Чуя, кажется, или реально вырос из этого дерьма, или просто разучился расслабляться. Он уныло прихлёбывает вискарь, дожидаясь финала разыгравшейся у бассейна драмы, и даже замечает, как начинает тяжелеть голова. Раньше ведь не замечал. Раньше ведь не понимал, что накидался, ровно до тех пор, пока пол почему-то не подпрыгивал и не бил его по лбу.       Чуя покидает свой наблюдательный пункт и возвращается в дом. На первом этаже делать определённо нечего, поэтому он поднимается на второй, напоследок бросив кружку спорщиков что-то о том, что время — совершенно условная категория.       — Кто из вас может доказать, что сейчас действительно половина второго? — спрашивает он громко и скрывается из виду. Ребят ждёт интересная ночь, полная экзистенциальной паранойи. Поделом.       Чуя смотрит на ряд дверей: все закрыты, кроме одной в самом конце коридора. Вот там-то можно прилечь с вискарём и, если повезёт, с огромным теликом, подключенным к кабельному. Телик-то точно есть — голубой отсвет скачет у порога. Чуя, приближаясь к двери, чувствует себя опытным исследователем. Право первооткрывателя по праву принадлежит ему, и это даже немного странно: после полуночи всё уже должно быть забито желающими уединиться.       Чуя замирает в дверном проёме, и отнюдь не потому, что диагональ у обнаруженного телика реально охуенно большая. Зрение практически сразу подстраивается под электрическую полутемноту. Зрение практически сразу выцепляет из общей картины стройный силуэт и его плавные, точно под водой, движения. Дазай. Блядский Дазай. Чуя не видит, кто лежит под ним в горе подушек, но зрелище — что надо. Занимательное и в то же время — почему-то — отвратительное до спазма в желудке. Дазай, расслабленно запрокинув голову, поднимается и опускается на чьём-то члене, а затем, точно в трансе, медленно поворачивается в сторону Чуи. Вмазанный. Господи, какой же вмазанный. Глаза — мутные, прищуренные, ищущие звёзды где-то на стенах, и губы — яркие, мокрые, зацелованные. Такой дикий диссонанс. Такой дикий беспорядок. Такой...       — Эй, там кто-то есть? — хрипло, сбивчиво. — Нет, — тянет Дазай (мёд в уши) и ведёт ладонью по чужой груди. — Тебе показалось.       Он не сводит пристального взгляда с Чуи, и всё это похоже на какой-то беспощадный сюрр, созданный сумасшедшим художником. Этот художник — извращенец, но извращенец с отменным вкусом, с любовью к совершенным телам и правильным лицам. Он же по совместительству и волшебник, который выткал из звука чистый шёлк и пустил его по стенам шумными выдохами и низкими стонами.       Но Чуя не в галерее, не в мраморном зале, сохранившем в себе целые века человеческой истории. Здесь нет произведений искусства. Здесь есть только мерзкая случайность, вводящая в замешательство и — далее — в оцепенение, от которого не найти спасения в здравом смысле. Ещё никогда это не было так сложно — разорвать контакт и уйти. Момент — откровенный, грязный и безумный — затягивает болотом в себя. Всё равно что посреди комнаты пропастью раскрылась бы чёрная дыра и поглотила бы каждый атом.       «Чуя».       Вот что беззвучно произносят растянутые в пьяной улыбке губы перед тем, как Дазай снова запрокидывает голову и окончательно теряет связь с реальностью.       Чуя понятия не имеет, как шагают по земле богини, но Озаки входит в гостиную с истинно императорским достоинством и величием. Она покровительственно держит за руку ничуть непохожую на неё Кёку и сначала усаживает её на диван, а потом и сама садится рядом. Обдолбанная компания на несколько секунд замолкает: парни давятся желанием восторженно присвистнуть, а девушки сканируют хозяйку дома завистливыми взглядами. Что ж, справедливо. Даже под конец тусовки Озаки сногсшибательна, и дело не только в её платье и драгоценностях. Дело, скорее, в европейской крови, что причудливо смешалась с азиатской и дала совершенно потрясающее сочетание запада и востока.       — Накахара Чуя, верно? — спрашивает она мягко и протягивает Чуе узкую ладонь.       — Верно, — Чуя пожимает холодные пальцы, украшенные тонкими кольцами.       На этом разговор заканчивается. Великосветской беседы о погоде и гольфе не получается. Озаки вертит в свободной руке бокал с шампанским (ну неужели ничего крепче не пьёт?), Кёка что-то тихо рассказывает ей, а Чуя попросту ждёт, когда вернётся Гин. Ловить здесь больше нечего. Всё, что можно было, он уже словил. В том числе и порнушную сцену, которую предпочёл бы пропустить.       Боковым зрением Чуя замечает, как Озаки бросает что-то в бокал.       — Слушай, — наконец-то произносит Чуя, — а ты не боишься попасться с этим?       — Нет, — Озаки усмехается. — Понимаешь, это — штука, которую можно бросить в любой момент. Было бы что-то потяжелее — я бы боялась потерять осторожность и всё-таки попасться, но «потяжелее» — не для меня.       — Ясно.       Мимо проплывают припозднившиеся тусовщики. Одни сосредоточенно ищут ванную, чтобы проблеваться, а другие — своих друзей, которые точно так же отправились на поиски чего-то и до сих пор не вернулись, заснув по дороге. Типичная предрассветная картина. Нездоровое веселье медленно, но верно уступает место растерянности и непониманию. Чуя хорошо знает это чувство, и голый мужик, спускающийся со второго этажа, его тоже не удивляет. По крайней мере, сначала, пока тот не выходит в центр гостиной и, весь бледный и перепуганный, не спотыкается на ровном месте. Он встаёт, пьяно шатнувшись, и нетвёрдо приближается к Озаки.       — Там проблемка… — сбивчиво проговаривает он.       — Что такое? — Озаки зло щурится.       — Ну…       Чую как электрическим разрядом прошибает.       — Говори!— неожиданно грозно рявкает Озаки.       — Парень наверху… он один лежал, вроде спал. Я хотел его этого, ну… красивый же… а он не дышит.       Чуя не слышит звук оплеухи, которую Озаки даёт незадачливому ёбарю. Чуя не слышит, как она твердит, что в её доме полиции не будет (или будет, но не прямо сейчас, потому что сначала нужно разогнать пьяные тела и спустить в унитаз кучу таблеток). Чуя несётся вверх по лестнице, перемахивая сразу через две ступеньки, и врывается в уже знакомый коридор. Всё та же дверь, теперь — открытая нараспашку, и тишина за ней. Телик пашет на беззвучном, освещая комнату мёртвым синим светом.       Чую бросает в холодный пот. Он забирается на кровать, где лицом вниз лежит Дазай, и резко переворачивает его на спину, припадает к груди и… всё-таки слышит сердцебиение. Медленное. Едва-едва различимое. Чуе плевать, каковы последствия. Он достаёт из кармана телефон и на автомате набирает номер скорой.       — Что… — монотонно отвечает девушка на другом конце линии.       — Передозировка.       — Чем? — так сонно, что хочется наорать на неё.       — Да я, блять, понятия не имею, что этот мудак сожрал! — рявкает Чуя и называет адрес.       Молчание.       Молчание.       Молчание.       — Ожидайте.       И гудки.       Чуя кидает телефон в подушки и начинает трясти Дазая за плечи. Лицо белое-белое, ещё и с ярко-красным следом на левой скуле. Видимо, тот ублюдок пытался привести своего потенциального партнёра в чувство, но стандартная пощёчина ничем не помогла (что тут должно помочь?).       Руки — ледяные. Чуя накрывает Дазая пледом.       Внизу вскипает суета: шаги и голоса сливаются в единый гул. Дом, как гигантский муравейник, наполняется беспорядочным движением. Чуя из окна видит, как высыпают наружу всё ещё не протрезвевшие люди. Среди них и Гин, пьяная, но твёрдо стоящая на ногах. Она оглядывается по сторонам, и тут же принимается прозванивать номер Чуи. Блять.       В комнату входит Озаки. Она устало прислоняется к стене и спрашивает:       — Вызвал, да?       — Да. Скорее всего, приедут с полицией. Я назвал причину.       Чуя ждёт скандала и истерики, но Озаки только кивает и с облегчением вытаскивает из волос здоровенную заколку. Так она выглядит куда моложе и куда ближе к обыкновенным людям, что ли.       — Всё правильно сделал. Дазай… — она сбивается, — Дазай — мой давний друг. И я знаю, что у него есть проблемы с контролем, но…       — Неважно. Не моё дело, — отрезает Чуя.       — Не твоё дело, — повторяет Озаки.       Ещё несколько минут они сидят в полнейшей тишине, не сводя глаз с Дазая, и наконец-то на улице загораются красные и синие вспышки. Воют сразу две сирены. Лицо Озаки принимает строгое и немного надменное выражение, но глаза — глаза всё равно встревоженные и уставшие одновременно.       — Я буду говорить с полицией, а ты поезжай с ним, — тон, не терпящий возражений.       — Принято.       Чуя не уверен, что Дазай по-прежнему дышит, но очень скоро от постели его оттесняют.       Рассвет он встречает в пустом больничном коридоре.