fuckboy

      Каждые полчаса за окнами загораются синие и красные огни.       Каждые полчаса кто-то попадает в проклятый лабиринт больничных коридоров.       Каждые полчаса кто-то получает новый шанс и, возможно, вскоре теряет его вместе с пульсом.       Чуя не маленький. Он знает, что смерть — даже не секундный сбой в идеальной многогранной системе. Смерть — одно из условий её работы. Не баг, блять, а самая настоящая фича, на которую разработчики давно хуй забили, потому что вроде бы нужна, но вроде бы и срабатывает иногда неправильно, а лезть в код и править — лениво и страшно. Вдруг наебнётся что-то окончательно. Вдруг... да ладно.       Чуя бы тоже не прочь хуй забить и продолжить рассуждать в том же псевдофилософском ключе, но перед самым носом с печальным скрипом проезжает ещё одна каталка, и все едкие фразочки липнут похмельной кислятиной к корню языка.       Жизнь полна случайностей.       Предположим, ты можешь быть паинькой-отличницей, которая возвращается с дополнительных занятий и которую насилуют в двух минутах ходьбы от дома.       Предположим, ты можешь быть спортсменом, который всю жизнь тренировался, чтобы вырубать соперников на ринге, и которому в подворотне куском кирпича пробивают затылок.       Предположим, ты можешь быть вполне неплохим парнем, который задерживается на работе и которому за какие-то пару-тройку тысяч йен в кармане под рёбра влетает нож.       Да-да, всё это — охуенный такой рандом, и на его фоне Дазай, нажравшийся таблеток, выглядит особенно нелепо. Чуя не понимает, с какой кашей в башке надо жить, чтобы решить не жить вовсе. Чуя не верит в передоз как у законченных нарков, которые въёбывают всё подряд, лишь бы тащило. Дазай ведь не из тех. Стиль богемного пиздострадальца подобной безвкусицы не позволяет. Если уж глотать грязь, так только на шёлковых подушках, запивая шампанским с четырёхзначной ценой в баксах. Если уж умирать, так только среди таких же грёбаных декадентов со сквозным в черепе и под разговоры о тщетности бытия.       Тогда почему, сука, всё вот так? В дрянном антураже. Один. Без кучи друзей. Едва (правда?) не выебан хер разбери кем.       У Чуи ни черта не сходится. Дазай, которого он знает, выдумал бы сцену получше. Дазай, которого он нашёл в одной из комнат Озаки, сделал всё максимально просто и оттого — дерьмово.       Было бы неплохо отмотать назад. И — что?       Нет, правда. Что?       Чуя на ватных ногах встаёт со стула и принимается одурело расхаживать туда-сюда по пустому коридору. Подошвы кроссовок как-то нетвёрдо мажут по блестящей плитке. Плечо норовит врезаться в белую стену. На секундочку, Чуе тут незачем быть. Дазай в порядке. Позже он придёт в себя. Скорее всего, ничего не вспомнит. Или вспомнит, но лишь ради того, чтобы рассказать всем невъебенную историю, от которой потекут девочки-первокурсницы, считающие, что психическое расстройство — классная штука.       Не то чтобы Чуе реально до этого было дело. Не то чтобы он беспокоился о чём-то. Просто уйти не получается. Так бывает. С любым человеком — хоть раз да бывает, когда всё вокруг настолько отвратительно, что не смотреть не получается; когда впитываешь яд, и он парализует. Везде свои сложности. Его сложности — в ответственности за тех, кто помощи не просил и не попросит. Его сложности — в каком-то тёплом тупике памяти, откуда нет выхода.       Чуя помнит хорошо. Так хорошо, что от этого становится плохо.       Мальчик с не по годам взрослым взглядом (и взглядами) умел внимательно слушать и мягко улыбаться. У него это получалось превосходно, лучше всех остальных, а он зачем-то выучился говорить гадости и кривить рот в надменной усмешке. Немного позже он нашёл способ нравиться другим. Ещё немногим позже осознал, как это удобно — быть любимым и самому никого не любить.       Нахуй.       Нахуй это.       Перед глазами — школьные классы, разлитое по партам солнце и маленькие пылинки в прогретом весной воздухе. Девочки открывают коробки с обедом. Мальчики уже пообедали. Обсуждают что-то. Смеются. А Дазай сидит один, как всегда, и рисует прямо в тетради по математике. Сколько же раз его ругали за каракули на полях. Ему всё равно. Ему, кажется, в принципе всё равно. Он видит что-то, чего никто больше не видит. Умные, спокойные, печальные глаза. Чуя хотел бы понять, но ему не дано. Он другой. Он обычный.       И поэтому поступит он по-обычному. Забьёт, как все, и поедет домой. К оставленным открытым окнам. К незаправленной кровати. К заваленному тетрадями столу. К любимой кружке с дебильным рисунком и недопитым чаем.       К тому, что не беспокоит и не ранит.       К тому, что привычно и легко.       Надо только забыть беспомощно обмякшую руку, тихое-тихое дыхание и стойкий запах пьяного секса в синей комнате.       Пожалуйста.       Чуя опять падает на стул. Уже на другой, поближе к окну, к холодному голубому рассвету, который почему-то не развеял ночной кошмар, и к палате Дазая. Внутрь, конечно, не пустят, но Чуе и не надо. Он всего-навсего ждёт, когда протрезвеет окончательно. В голове ведь так противно звенит. И вот эти дурацкие цветные точки повсюду. И под веками песок. И так много всяких «и», спицами ржавого веретена поднимающихся от живота к шее, которую хочется взрезать тонким пунктиром, чтобы впустить воздух в схваченное спазмом сухое горло.       Бледная-бледная щека, вспыхнувшая так и не прочувствованным до конца красным. Вот, что осталось от мальчика, которого однажды любил сильнее маминых завтраков и с которым этими самыми завтраками постоянно старался поделиться. Дазай же всё время отказывался. А каких-то пару часов назад был безотказным. И без пяти минут бездыханным. С ним могли бы делать что угодно, и он бы не очнулся от своего сна. Забавно, но в каком-то смысле умер бы чистым. В каком-то смысле — нетронутым.       Чуе противно до тошноты. Хотя давно не его дело. Не его блядское дело. Дазай ему никто. Так и не стал кем-то. Не захотел стать. И почему-то именно от этого рвёт хуёвее, чем от выжранного вискаря. В одно ебало выжранного, между прочим. По бессмертной классике старых обид (или что там так дико разъёбывает изнутри).       Нужно скорее домой. Нет. Скорее — в туалет. Согнуться пополам над унитазом. Выблевать всё и не испытать никакого облегчения. Вернуться назад. Повторить трижды, пока телефон разрывает от звонков Гин и Озаки. Пройти восемь кругов ада и застыть у ворот девятого. Только ворота почему-то — приоткрытая дверь, а за ней — встрепенувшаяся медсестра, самая обыкновенная больничная койка и одеяло, под которым — спасибо, Господи — дышит самый последний на этом свете ублюдок.       Чуя понятия не имеет, почему ему так похуй на просьбу уйти, и почему обыкновенная женщина в белом халате кажется врагом номер один. Наверное, потому, что за её спиной — враг номер два, а Чуя, как последний идиот, врагам отсчёт даёт от конца к началу.       Чуя не спит третью ночь подряд.       Усталость даёт о себе знать. Она напоминает о себе болью в висках. Одна шутка переутомлённого мозга оказывается круче другой. В голове — самая дерьмовая свалка, где чертовски легко сжечь себя вместе с мусором, от которого идёт чёрный-чёрный дым.       Каждая мысль — яд отборнейшего бреда.       Всё-таки нужно спать. Нужно заставить себя спать. И Чуя старается. Ворочается, сбивая в ком одеяло, и считает-считает-считает то овец, то баранов (вроде тех, с которыми всю жизнь провёл). Не работает. Можно было бы, конечно, пойти по старой схеме: напиться в хлам и отрубиться прямо за столом, но от этого никогда не становилось лучше. Это ведь не решение. Это побег от дерьма к более безнадёжному дерьму. Как, впрочем, и сигареты, которые нихрена не успокаивают, а только создают иллюзию контроля над ситуацией. Мол, возьми вот ещё одну, а потом — ещё одну, и перестанешь нервничать.       Возможно, конечно, через несколько лет у тебя найдут рак. Но тогда тебе и правда ни о чём не нужно будет волноваться. Научишься по-философски смотреть на мир. Какие вообще волнения, если скоро сдохнешь?       Мобильный звонит в половину первого, и Чуя отвечает вслепую, ожидая услышать очередное «что, придурок, до сих пор не спишь?» от Гин, но вместо этого на линии тишина. И вдруг — мягкое «привет».       Голос, от которого когда-то было тепло. И человек, от которого когда-то было тепло. Чуя не удивлён.       — Привет.       — Я так и не поблагодарил тебя.       — Будь добр, больше не дохни на моих руках. Этого хватит.       Смешок — шуршание сухой змеиной чешуи на песке. Какие только ассоциации не поймаешь после бессонницы. Впрочем, Дазай за эти годы сделал всё, чтобы они возникали не просто так, чтобы даже самая противная из них была надёжно вплетена в реальность.       — Я уже дома.       — И что?       — Хочешь встретиться?       — Не особо.       — Если дело только в дороге, то я могу сам приехать.       Чуя цыкает невольно. Случись это там, где-то в детстве, и он даже не стал бы думать. Приехал бы хоть на край света. Плохо быть взрослым или почти взрослым. Превращаешься в нихуёвого предсказателя, который и без гадального шара сразу увидит, что некоторые вещи — бесперспективное дерьмо.       Бесперспективное.       Всё измеряется потенциалом.       Во встрече с Дазаем созидательного потенциала — ноль. Зато разрушительного — на сто один процент из ста.       — Зачем оно вообще? — спрашивает так, словно действительно научился пользой мерить ценность событий.       — Да, наверное, и незачем, — Дазай смеётся тихо, — но мне хочется хотя бы «спасибо» сказать.       — Разве ты умеешь?       — Постараюсь. Правда.       И тишина.       Чуе нечем крыть.       — Ты не переехал? — интересуется Дазай.       — Нет.       — Тогда жди.       И снова — молчание, на этот раз — без какого-либо фона. Чуя знает, ещё не поздно перезвонить и послать нахуй, но он не делает этого ни через минуту, ни через десять. Зато через пятнадцать встречает Дазая на пороге и закрывает дверь не перед ним, а за ним, и почему-то вдобавок ко всему, как последний идиот, забирает у него толстовку и осторожно вешает на спинку стула в своей комнате. Чуя думает, что, наверное, стоило бы прибраться, и тут же осекается. Кто такой Дазай, чтобы париться из-за него?       Ну да.       Ну да.       — Садись, — Чуя указывает на кровать, которую всё-таки застелил, и сам падает на стул.       Дазай садится на самый край, и от этого почему-то в груди становится тесно. Если что, если бы что-то сложилось иначе, если бы пересеклись какие-то там событийные линии, то это было бы так обыденно — видеть его в своей комнате и на своей постели. А в итоге вот — увидел всё-таки, но в каких же уродских, блять, обстоятельствах. Да ещё и тогда, когда опоздал везде и насильно вырвал из себя тупое детское желание быть рядом с кем-то.       Забавная штука. Дазай ведь гораздо красивее стал. Чего бы снова не начать по нему сохнуть?       Или не в этом было дело?       А, впрочем, похуй.       (нет).       — Чай будешь? — невпопад предлагает Чуя, надеясь, что Дазай откажется, и ему не придётся вставать и переться на кухню.       А он, сука, соглашается коротким кивком и спрашивает:       — Лень, ага?       — Вообще пиздец, — бурчит Чуя.       — Иди-иди давай, — и улыбка — такая невинная, точно не старается даже в самых банальных мелочах доебать других.       Вот за это обожал.       За то, что никогда не понимал.       За то, что сам был совершенно другим.       Чуя нехотя тащится за чаем и возвращается с кружкой, которую протягивает Дазаю, и только потом, сев обратно, замечает, что кружка — его любимая. Он её никому не давал. Даже Гин. Блять.       — Ну что, где моё «спасибо»?       — Спасибо, — впервые — не отводя глаз, — ты спас меня.       — Да я про чай вообще-то, — на автомате бросает Чуя.       — Да я тоже, — невозмутимо парирует Дазай.       Всё-таки поймал. Су-ка.       Чуя ведь знает, что Дазай знает, что Чуя знает, что… потрясающая цепочка, в которой ни черта не понятно.       — Ты мне не враг, Чуя, — ни с того ни с сего произносит Дазай, отставив кружку на прикроватную тумбочку. — Никогда им не был.       — Я тебе в принципе никогда никем не был, так что всё нормально. Хер пойми, почему постоянно лбами сталкиваемся, — Чуя жмёт плечами и тянется за последней сигаретой в пустой пачке. Обычно он не курит прямо здесь, в комнате, но что-то подсказывает ему, что до балкона будет трудно дойти.       — Потому что хотим, — отвечает Дазай с такой же странной лёгкостью. — Бесить друг друга удобнее, чем… да чем что угодно. Сам же в курсе, что жестоким быть проще.       Жестоким.       И особенно — никого не любящим.       Нормальная практика, если планируешь выжить.       — На самом деле, я не то собирался сказать, — продолжает Дазай. — Я собирался сказать, что благодарен тебе. И я не стану больше грызться с тобой. Надоело. Честно.       Идея хорошая, дохуя разумная. Через неё вполне реально отпустить всё. В конце концов, тогда у Чуи не найдётся ни одного повода говорить с Дазаем. Ни одного повода хотя бы помнить о его существовании. Походит на полное выздоровление. А Чуя зачем-то, махнув в сторону Дазая рукой, бездумно выдаёт:       — Не обещаю того же. Меня так раздражает твоё ублюдочное лицо, что вряд ли сумею сдержаться.       — Тогда потерпи немного. После учёбы я уезжаю в Токио.       — Удачи.       Впервые в жизни Чуя видит, как Дазай не успевает спрятать горькую усмешку.       И от этого как будто бы внутри всё горит, но Чуя в курсе, что гореть уже нечему. Он смотрит в стену, стряхивая пепел в пустую тарелку, и почему-то ему кажется, что он и сам — пепел с чьей-то блядской сигареты.       Дазая до сих пор нет на занятиях.       Чуя слышит, как история об одной дерьмовой тусовке постепенно становится легендой, и ему действительно хочется заткнуть каждый говорливый рот, из которого канализационным потоком льётся грязь. Люди больше не похожи на людей. От них остаются только губы, закушенные в ожидании дрянной новости. Надо же. Пару недель назад эти самые губы растягивались в кокетливой улыбке. Некоторые из них проскальзывали по щеке Дазая вместе с мятным выдохом на банальном лисьем «привет». Некоторые из них касались и его уха, когда он лениво склонял голову и смотрел перед собой так, что можно было и не говорить какое-нибудь «Ну, давай, сучка, удиви меня».       Конечно, когда Дазай появится здесь, всё продолжится так, словно и не было ничего. Он сочинит какую-нибудь сказку и снова очарует любого. Возможно, это правильно — жить так, чтобы другие смотрели на тебя с почти животным желанием, но Чуе противно. Он сидит на лекциях, автоматом записывая имена и даты, и не понимает, для чего оно вообще. Ну, да-да. Нельзя не знать, кто написал очередной ебаный шедевр, в котором, правда, все банально и очевидно донельзя. Серая мораль. Высокая мысль. Что-то там ещё.       Гин рядом походит на тень. Её обычное чёрное превращается в неузнаваемое траурное. Сама она говорит непривычно мало и, как ни странно, по делу. Правда, по какому-то другому делу, от которого Чуя пока безнадёжно далёк, и всё это напоминает немое кино на серебряном экране старого кинотеатра. У Чуи заложены уши. В них вода. Или кровь. Или…       — Ты вообще собираешься что-нибудь делать? — спрашивает Гин, тихо подсев к Чуе с подносом.       — В плане?       — Экзамены, — Гин жмёт плечами. — Ну вот это всё жалкое мирское, что тебя не ебёт.       — А. Сдам.       — Удачи, — бросает она.       И вдруг добавляет с какой-то новой тревогой в голосе:       — Правда. Удачи.       И уходит, так и не прикоснувшись к своему обеду. Чуя смотрит ей вслед, собирается окликнуть, мол, «ну и кого ещё из нас жалкое мирское не ебёт?», а она сама оборачивается, глядя до странного добро, и коротко кивает на уже не свой поднос. Придётся есть, думает Чуя, и нехотя принимается за мясо. Вроде бы приготовлено так же, как и всегда, а в глотку не лезет. Прежний вкус. Прежний запах. Голода нет. Ничего нет. Фоновый монотонный гул голосов — всё равно что мёртвая тишина.       И вдруг кто-то за соседним столом громко присвистывает, словно подавая сигнал, после которого вся столовая тонет в шуме.       — Да ну нахуй. Зацени!       — Видели, не? Охуеть просто.       —А ещё есть?       — Бля, ну тут все ясно.       Чуя раздражённо фыркает. Ему похуй, из-за чего разоралось ебучее стадо, но ему не похуй, что всё это как будто прямо из рупора бьёт в уши, которые после пары забыл заткнуть музыкой. Потише бы. Поспокойнее. Без мелкой дроби разрозненных фраз.       Вдох.       Выдох.       Прямо за спиной, так весело и почти небрежно, кто-то роняет:       — А ты парился, что Дазай у тебя тёлку уведёт. Он и сам чья-то тёлка. Глянь фотки.       Чуя на одном рефлексе разворачивается и буквально выхватывает телефон из чужих рук. Он не сразу ловит в фокус тёмную картинку на экране с сеточкой тонких трещин. Голубые отсветы на знакомых стенах. Мокрые пятна на простыни. Бесстыдно разведённые ноги. Поплывший взгляд. Дальше — хуже. Дальше — трёхминутное видео, которое открывать страшно. Дальше — последняя фотография с мутными белыми каплями на покрасневших бёдрах. Мозг просто отказывается воспринимать. Не Дазай. Не может быть он. Не… похож? Один в один. И комната та же. И свет тот же. И ночь. И всё.       — Не-е-е, — удивлённо откуда-то сверху, — согласен, на это вздрочнуть не грех, но телефон-то верни.       — Откуда?       — Да хуй его знает. Чел какой-то разослал. Есть ещё фотки, но там для домашней порнухи совсем ебано.       Домашняя порнуха.       Домашняя. Блять. Порнуха.       В руку пластиком вплавляется телефон, а в сетчатку ртутью — серебро и синева фотографий. В реальности всё выглядело иначе. Выглядело грязно, но абсолютно добровольно. Чуя — хоть убей (ну, пожалуйста, убей) — не может вспомнить лица человека, с которым застал Дазая. Да и не важно это. Куда важнее не стать убийцей.       К горлу поднимается тошнота. Спазм хватает почти пустой желудок. Что с людьми не так? Что заставляет их поступать так, как они поступают? И что заставило Чую подумать, будто всё в порядке?       Не его вина. Конечно, не его вина. Не он вливал в Дазая бухло. Да и Дазай — взрослый мальчик. Должен решать сам. Должен беречь себя сам. Кого вообще ебёт, что произошло с другим человеком?       Ха.       Ебёт.       Смешно.       Чуя встаёт и тут же спотыкается на ровном месте. Пальцы едва успевают ухватиться за край опасно шатнувшегося стола. Всё, что ему хочется, — написать Дазаю раньше остальных и попросить его не заходить в сеть. Разумеется, это не поможет. Разумеется, это...       В кармане вибрирует мобильный, и Чуя как-то отстранённо понимает, что ничего нельзя исправить. Конечная.       На панели уведомлений — одно новое сообщение. «Если хочешь врезать мне напоследок, то рекомендую не тянуть с этим. В пятницу уезжаю в Токио». В пятницу.       Сегодня — среда.