fuckboy

      Чуя не в курсе, куда идти, но карты на телефоне подсказывают, что где-то здесь должен быть тот самый дом, адрес которого указан в объявлении с заголовком «Сдаём квартиры посуточно». По координатам место вроде бы то, а вот по фото — совсем другое. На экране почти разряженного телефона белеет красивенькая новостройка, а перед глазами — старая-старая бетонная коробка с перепланировкой на какой-то странный лад, которого без лишней бутылки саке не понять. Архитектурное порно, не иначе. И угораздило же внести предоплату. Половину, между прочим, суммы, запрошенной за два дня проживания. А можно ведь было бы приехать и без наёба и посредников найти что-нибудь.       Чуя с тоской оглядывается назад: райончик так себе, далеко от центра, и на небе всё плотнее собираются тяжёлые тучи. Если он не хочет мокнуть, а потом лишний час толкаться в забитой намертво Токийской подземке, то что-то надо решать прямо сейчас. Вариантов, впрочем, не очень много. Всего два: или смириться и заселиться сюда, или же забрать предоплату и отправиться на поиски более привлекательного жилья.       Чуя собирается с духом, толкает дверь и нехотя протискивается в подобие маленького холла, где его угрюмо приветствует совсем уж низенькая старуха. Он склоняет голову в почтительном поклоне, запарившись даже о том, чтобы снять шляпу, а старуха, похожая на здоровенную ворону, недовольно цыкает. И что, блять, не так? Неужели динозавры как-то по-другому приветствовали своих более старых сородичей? Если могли — тут же жрали их, если не могли — убегали сами?       — Бронировали? — спрашивает неожиданно бойко для своего возраста (столько вообще живут?).       — Ну да, но там вообще-то про квартиры было написано… я хотел бы забрать залог.       — Ага, щас! Внизу-то читали? Мы не возвращаем деньги, — с каким-то мрачным торжеством интересуется «ворона» и смачно слюнявит палец, чтобы открыть потрёпанный блокнот, очевидно, служащий здесь в качестве гостевой книги лет эдак миллион.       — Не читал, — раздражённо отвечает Чуя. — Я и без этого вроде понимаю, что такое «квартира» и что такое «номер в дыре».       Старуха качает головой.       — Сейчас позову нашего носильщика, — как-то особенно важно произносит она и кричит чьё-то имя в темноту коридора, заставленного всяким дерьмом.       — Но ведь я не собираюсь заселяться, я хотел забрать предоплату… — Чуя не успевает возразить. Он не из трусливых, но вид амбала, лениво выходящего в холл, откровенно отбивает (ха) всякое желание спорить. С такими габаритами носильщик из него и впрямь, должно быть, неплохой, а ещё, помимо носильщика, — вышибала, коллектор и далее по списку «профессий», для которых достаточно трёх-четырёх классов образования и лёгкой формы умственной отсталости.       Чуя не верит своему везению. В кой-то веки позаботился о чём-то заранее и сразу же феерично обосрался. Он закатывает глаза и тяжело выдыхает:       — А. Ясно.       — Какие-то проблемы, мам? — интересуется амбал у старухи, с торжественным видом вписывающей Чую в гостевую книгу.       — Да никаких, — отвечает вместо неё Чуя. — Просто с первого взгляда не сумел оценить весь уют вашего дома.       — Слышь, — на автомате рыкает здоровенный тролль, а потом, осознав, сменяет гнев на милость. — А, да, всё правильно. Так чё, кого куда тащить?       — «Что», а не «кого», — сухо поправляет уже смирившийся со всем Чуя. — Сам подниму. У меня мало вещей, — он оттягивает лямку рюкзака, в котором, собственно, и лежит всё необходимое для ближайших двух дней.       — Ну ладно, — амбал жмёт плечами и, для профилактики грозно зыркнув на Чую, чинно уплывает обратно. Бабка довольно выписывает чек и протягивает руку, явно намекая на вторую часть оплаты.       — А разве вторая часть не в день отъезда?       — Вам точно вещи понести не надо?       — Понял, — Чуя опять вздыхает и подходит к подобию стойки портье. Он достаёт из кармана бумажник и понуро отсчитывает остаток суммы. Нет, конечно, с тем здоровяком попиздиться можно, но какой от этого толк в долгосрочной перспективе? Да, прямо сейчас это было бы выгодно: легко (и главное — бесплатно) поменять эту помойку на светленькую и чистенькую больничную палату, но необходимо учитывать минусы. Например, переломанные рёбра — вполне себе существенный минус.       — Держите, — говорит он и кладёт на стойку смятые купюры, которые тут же исчезают под сморщенной рукой. Эта же рука быстро выдаёт ключ с прилепленным к нему пластырем, где фиолетовым фломастером написан номер. Чуя сгребает ключ и отворачивается, чтобы не видеть, как его деньги оказываются в какой-то дурацкой коробке с надписью «Касса».       Вот же блять.       — Удачного вам отдыха.       — Спасибо. Старая мразь.       — Что-что?       — Говорю, «на ботинках грязь». Нужно почистить, а то натопчу там в вашем раю, — сладко тянет Чуя, понимая, насколько близко к разбитому ебалу это было. На второй этаж он поднимается по скрипучей лестнице, застеленной ковром с проплешинами, и находит нужную дверь лишь затем, чтобы обнаружить за ней полное разложение и мрак: отходящие от стен обои в некогда весёлый голубой цветочек, облупленный подоконник с чахлыми кактусами на нём, несколько раз порванные и зашитые шторы и, как вишенка на торте, старая односпальная кровать, застеленная пледиком с котами. Правда, материал настолько выцвел и постарел, что коты на нём вызывают не умиление, а стойкое желание поскорее содрать этот плед и убрать куда-нибудь в шкаф. Чуя бы так и сделал, если бы не побоялся открыть на соплях держащуюся дверцу, за которой, кажется, мутировавшие тараканы до сих пор тоскливо доедают предыдущего постояльца. Чуя искренне надеется, что бедняга умер раньше, чем заглянул в присоединённую к комнате ванную. Он думает об этом, стоя на облезшем пороге и наблюдая за тем, как всё те же здоровенные тараканы лениво уползают в щели между плиткой. Надо отметить, жизнь в этом месте неплохо их помотала. Она сделала их безразличными даже к резко включённому свету. Эх, а не аллюзия ли это на современное общество? Не карикатура ли на человеческие пороки? Написать бы об этом роман и стать бы известным моралистом.       Чуя, глядя на всё вокруг, буквально истекает ядом. Сказать, что он чувствует себя беспомощным идиотом, — не сказать ничего. Внезапно, но знание литературного постмодернизма нихуя не помогают в реальной жизни. Скорее, наоборот. Если ты точно помнишь, кто написал какой-нибудь долбанный «Улисс» и шаришь за его проблематику, то ты, с огромной вероятностью, в душе не ебёшь, как снять квартиру без всяких проблем, и любой наглухо отбитый амбал всегда найдёт аргументы гораздо убедительнее твоих. Расскажи ему об экзистенциальном ужасе в произведениях Кафки, о влиянии психоанализа на творчество Гессе, о культурном упадке, блять, о месте личности в мире... тогда, возможно, он решит, что ты в край ебанутый, и из жалости сильно бить не станет. Неплохо-неплохо. Чуя готов аплодировать себе стоя, причём стоя потому, что брезгливость на кровать сесть не позволяет. И не то чтобы он уже жалеет, что прикатил сюда, но не так всё представлялось.       Представлялся тот Токио, в который Чуя часто ездил с отцом. Разумеется, тогда о маршрутах и остановках запариваться не приходилось, да и папина банковская карта делала мир ярче: легко играть в бесстрашного исследователя, когда тебе оставили вполне неплохую для ребёнка сумму. Есть ещё, конечно, другой Токио — тот, в который Чуя приезжал с Гин сразу после окончания школы. Менее безопасный и менее светлый, но гораздо более интересный. Целая улица, на которой к утру валяются в хлам пьяные и обдолбанные сверстники Чуи. Он просадил там дохуя денег, чтобы тоже поваляться. Опыт был дикий: привод в полицию и целых два дня дикого похмелья, параллельно которому отец нещадно долбил по мозгам. Собственно, так Чуя и поступил на литературный: ехал в Йокогаму, всё ещё больной от пьянки, и слушал гневные речи отца, только что отдавшего полиции залог за освобождение. Отец сказал: «Ты ни черта не хочешь делать». И Чуя сказал: «Да, ты прав», и на первый же трезвый день он уже готовился к вступительным, которые хуй пойми как сдал. Именно поэтому имя Дазая в списках зачисленных на тот же факультет мощно разъебало его. Казалось бы, ничего более случайного, чем это поступление, нельзя было придумать, но нет, сука, нашлась случайность покруче.       Совпадения, мать их. Всю жизнь — какие-то ёбаные совпадения на грани нереального. А одно-единственное, желанное, никак случиться не может. Чуя в Токио за ним приехал, но каковы вообще шансы? Каковы шансы среди всех людей найти того, кто заблокировал свой номер и оборвал все контакты? Ёбаный же свет. Проще умудриться отсосать себе (не, ну кто из парней об этом не размышлял в периоды без секса?), и сейчас Чуя осознаёт это особенно явно. Вот прикатил он, блять, такой умный и красивый, а дальше куда?       Чуя тоскливо вздыхает и всё-таки садится на кровать. Вот оно, наверное, то самое промежуточное просветление, когда понимаешь, что ничего не достиг и не достигнешь, пока не перестанешь мыслить навязанными категориями и принимать за своё личное мнение осевшие в памяти выдержки из книг. Это и есть результат: какой-то уёбищный номер, в котором находиться противно, и напрочь утраченная связь с человеком, которого стоило гораздо крепче других держать. Уже можно радоваться?       Чуя чувствует себя до того потерянным, что в один момент ему отчаянно хочется бросить всё в Йокогаме. За дверью ванной течёт кран, и монотонные удары капель в раковину счастья не добавляют. Они напоминают о том, как за одним бесполезным событием следует такое же бесполезное событие. А кто-то ведь называет это жизнью. У Чуи не получается представить, как через два дня он вернётся домой и начнёт искать настоящую «взрослую» работу в каком-нибудь издательстве, еженедельно публикующем отборнейшее дерьмо с претензией на глубокий смысл. Вот будет он сидеть целый день в офисе, залипать в ёбаный монитор и через силу читать хоть и самобытные, но от этого ещё более убогие потуги какого-нибудь торчка-графомана в «высокое искусство», а потом править их, править и править, пока кровь из глаз не пойдёт. А она же, сука, не пойдёт, и придётся заниматься этим вечно. Впрочем, не факт, что через пару лет такой жизни Чуя сам не выколол бы себе глаза карандашами, наточенными самым скучным человеком с помощью самой навороченной точилки («Кстати, она способна взломать Пентагон, но это премиум-функция, за которую надо доплатить. Я видел в рекламе.»), или-что-там-обычно-люди-делают-в-офисе. Однако ж, ебануться. Причём настолько медленно и настолько незаметно, что мысль о выходе в окно полностью сформируется и станет осознанной спустя лет пятнадцать канцелярской вакханалии, а тогда уже как-то поздно будет.       Возможно, Дазай и здесь оказался прав: забил хуй на диплом и просто уехал. Да-да, это такое импульсивное решение. Да-да, очень детский шаг. Да-да. Но у Дазая какая-то другая цель и какая-то другая мечта. Та же самая музыка — вполне себе занятие. Что угодно — вполне себе занятие, когда получаешь от этого удовольствие. Это и есть свобода. И если быть свободным означает то же самое, что и быть ребёнком, то Чуя совсем не хочет взрослеть.       Он останется. Останется или на пару дней в этой комнате, или насовсем — в Токио.       Если следовать заранее составленному плану, то у Чуи есть всего один день, чтобы найти Дазая. Разумеется, чем больше проходит времени от последних двадцати четырёх часов, тем меньше Чуя верит в успех. С утра он отправил десяток сообщений на забитый в память номер и в ответ получил целое охуительное ничего. Хрен пойми, правда ли номер заблокирован, или Чуя в чёрном списке, но это уже не так важно. Важно вот что: если следовать заранее составленному плану, то… нахуй его.       Чтобы найти Дазая, нужно думать как Дазай. Можно было бы поискать какого-нибудь шизика, который хорошо знаком с местной флорой и фауной, но Чуе не очень-то охота лезть за ним в окно ближайшей психушки. А то ещё там запрут, когда услышат, что он собирается с круглым нихуя при себе обосноваться в Токио. По крайней мере, отец ведь посоветовал обратиться к специалисту, когда Чуя позвонил ему и попросил переслать из Йокогамы все документы и кое-что из личных вещей. Обратиться к специалисту! Когда-то вот сам предпочитал убиваться по умершей жене за саке, а чуть позже взял себя в руки, непонятным чудом устроился в перспективную компанию, пожил в достатке, поездил по всему миру, надолго задержался в Штатах и привёз оттуда чуждое Чуе доверие к семейным и ещё хрен пойми каким психологам. В общем, успех («Каждый день говорите себе, что вы достойны лучшего, и всё у вас получится») и полный дзен напополам с преувеличенно здоровым образом жизни. Но в то мгновение, когда Чуя сообщил радостную новость, он всё-таки вышел из себя и прекратил жевать свою бесконечную мятную резинку, лет пять назад пришедшую на замену курению, а потом, кажется, снова закурил. Ну или это был щелчок не зажигалки, а маленького револьвера, из которого он с удовольствием пальнул бы по ебанутому в край отпрыску. Впрочем, откуда у законопослушного гражданина револьвер?       Похуй.       По итогам Чуя имеет следующее: небольшой капитал, которого, если не работать, хватит на пару недель и договор с противной бабкой о том, что он поживёт в её прекрасном отеле ещё недельку. Ситуация, на самом деле, не самая приятная. С тараканами Чуя, конечно, общий язык как-нибудь найдёт, а вот с работодателем — вряд ли. Даже для того, чтобы устроиться официантом в любое кафе, нужен какой-никакой стаж. И с чего он был уверен, что это просто? Мол, пришёл и уверенно сказал: «Окей, я поработаю в вашей помойке». И всё. Дело в шляпе. Вот тут-то впору пожалеть о том, что за столько лет в универе ни разу не запарился работой. Отцовская карта здорово облегчала жизнь.       — И что вы умеете? — закинув ногу на ногу, спрашивает строгая девица. Вид у неё не самый приветливый, но Чуя, уже наученный горьким опытом, не хмурится в ответ. Наоборот, давит улыбку, которая намертво прилипает к лицу, когда он понимает, что нихуя, в общем-то, не умеет. Ну вот конспекты может написать. Или там анализ текста из себя выдавить. Или на одном выдохе залпом опрокинуть банку пива. Или…       — Да всё умею.       Девица вопросительно вскидывает бровь.       — Ай, — Чуя цокает языком. — Кому я вру, правда?       Она коротко кивает.       — Нихуя не умею, — честно признаётся Чуя, — но готов учиться.       — Вы хоть где-нибудь до этого работали?       Чуя опять улыбается, натянуто и глупо до того, что хочется въебать себе же. Через пару минут он уже стоит на улице и курит, наблюдая за проплывающими мимо людьми. Не то чтобы ему до усрачки хотелось работать, но сейчас другого выхода нет, и нужно думать дальше. Или не думать, а просто делать до тех пор, пока не получится. И пока грёбаный Дазай не промелькнёт где-нибудь в толпе. После этого Чуя, наверное, сумеет со всем смириться и вернуться в Йокогаму. Хорошо бы не одному. Тогда перспектива бездарно проебать жизнь там не казалась бы настолько страшной.       Чуя на всякий случай отправляет ещё одно сообщение на мёртвый номер и убирает телефон обратно в карман. Пять часов вечера. В принципе, ещё не поздно наугад зайти в какое-нибудь место и попытать счастья там. Всё равно больше делать нечего: тараканы в номере по-прежнему не научились говорить, так что в ожидании нового этапа их эволюции придётся развлекаться чем-то другим.       Чуя и развлекается следующие три дня: рекламирует свои услуги потенциальному начальству и собирает солидную коллекцию отказов. На двадцать первом отказе лёгкий дискомфорт в очке превращается в уже вполне ощутимую боль от начала проникновения. Если ничего не изменится, то скоро Токио будет ебать его так, как он сам никого не ебал, — жёстко и без смазки (нет, анальной девственности он явно собирался лишиться иначе). Разумеется, это помогает меньше думать о Дазае и больше — о себе, но утешения Чуя от этого не испытывает. Да, он в любой момент может вернуться домой и честно сказать «Я всё просрал», а потом пару недель ходить с кислым ебалом, но почему-то мысль о неудачах здесь кажется ему приятнее, чем медленное и относительно беспроблемное загнивание в Йокогаме.       В конце концов, как-то выживают другие люди, как-то переезжают с места на место, когда у них ничего при себе нет. Нужно приноровиться, привыкнуть к течению, поймать его темп, и всё будет в порядке. А если не будет, то Чуя особо не расстроится. Он, на самом деле, ничего хорошего от жизни и не ждал. Он ждал только Дазая, а его хорошим даже в припадке самых нежных чувств не назовёшь. Сплошной мрак и пиздец, от которого, как от самого себя, не уйти.       Чуя работает официантом в небольшом кафе и на первых порах ненавидит там всё от болтливых посетителей до самых обыкновенных салфеток, которые по вечерам, примерно за полчаса до закрытия смены, приходится сидеть и аккуратно складывать самому, чтобы на следующий день просто разложить по столикам. Здесь скучно донельзя, но уже на вторую неделю Чуя выясняет, что с коллегами, оказывается, можно разговаривать не только о вымытых стаканах и ложках. Курилка, как известно, здорово объединяет людей, и через некоторое время Чуя чувствует себя почти своим. Проблемы, конечно, никуда не исчезают, и за десятичасовой вынос мозга платят не так много, но жить становится чуть легче. Даже противная бабка, от которой Чуя на днях съезжает в небольшую, но весьма уютную квартирку, раздражает гораздо меньше. Возможно, на радостях в субботу он поблагодарит её, оставив в загребущей ручонке сумму чуть больше требуемой, а потом съебётся счастливо, чтобы никогда снова этой помойки не увидеть. Для начала, конечно, очень неплохо. И если учесть, что Чуя начал в Токио практически с нуля, то результат весьма и весьма приличный. Вот такая вот двухдневная, блять, поездка.       Дни здесь идут быстрее, чем в Йокогаме. Столичный темп жизни заставляет отказываться от многих привычек, и вот Чуя уже не курит по утрам, потому что по утрам, проебав будильник, надо резко подрываться с постели и скорее собираться на работу. Курит он лишь в полдень, когда менеджер отпускает его на заслуженный перерыв, и это, на секундочку, самый лучший момент за целые сутки. Первая сигарета, ещё и после долгого ожидания, — всё равно что настоящая награда за терпение, которого у Чуи всегда было чертовски мало.       Сейчас он выходит из кафе, заворачивает за угол и наконец-то поджигает сигарету. С тех пор, как уменьшил дозу никотина, первая затяжка здорово бьёт по мозгам. Чуя чувствует себя так же, как в старшей школе, когда только начал курить. Он помнит, как именно это случилось: какая-то тусовка, на которой Дазай опять собрал вокруг себя всех, и непонятная злость. Гин тогда, кажется, рассталась со своим первым парнем. Она не плакала и не жаловалась Чуе, но в третий раз за последний час курила на крыльце чьего-то дома. Чуя хотел сказать ей что-то невъебенно ободряющее (вроде «Да забей, найдёшь лучше»), а в итоге почему-то попросил у неё сигарету и закурил тоже. Ему нисколько не понравилось, но через два дня он в хлам пьяный курил с друзьями и ещё через неделю сам стрелял им сигареты. В принципе, ничего удивительного. Большинство нынешних заядлых курильщиков — в прошлом тупые дети, которые начали за компанию, а потом не смогли бросить. Чуя от них нисколько не отличается: такой же тупой ребёнок, который постоянно находил себе оправдание, мол, нервы. А причём тут, блять, нервы и банальная зависимость? Да хуй его знает. Просто так каждый второй говорит. Удобно же. И поебать, что по утрам это царапающая боль в груди, надсадный кашель и какое-то густое дерьмо в раковине.       Чуя думает, может, в Токио удастся бросить. Он смотрит на тлеющую сигарету, зажатую между пальцев, и это очень удачный момент, чтобы кинуть её на асфальт, но… он делает следующую затяжку и, поморщившись, медленно выпускает дым. Кажется, лёгкие никогда не будут чистыми. Ничто вообще не будет чистым.       Чуя поднимает голову и буквально застывает. Его зрение — узкая вертикальная полоска, подобная лучу прожектора. Всё остальное размыто, нечётко и темно. Впереди, через улицу, — бессмысленная сутолока цветных лёгких платьиц и однотонных деловых костюмов, а среди них — белая футболка в надписях чёрным маркером. Чёрт пойми, почему Чуя помнит её, но ноги сами несут его на красный под визг шин, гудки и мат перепугавшихся водителей. За такое дают большие штрафы. Если повезёт меньше — бирку в морге. Чуе каким-то чудом не достаётся ни то, ни другое, но от этого не легче. Сердце скачет как бешеное. Может, правда уже бирку?..       — Дазай! — положив ладонь на чужую спину, зовёт он.       Время тянется безумно медленно. Так странно. Токио ведь быстрее Йокогамы. Здесь другой темп. Здесь другое всё. Или почти всё, кроме этого, нелогичного и больного насквозь. Спина под пальцами вздрагивает, отдавая дрожь в тысячи вольт обратно: от запястья к локтю, от локтя — к плечу, от плеча — к шее, и от шеи — сорок четвёртым калибром прямо в голову. Дазай тратит, кажется, целое тысячелетие, чтобы обернуться и, умело спрятав замешательство, одарить своей улыбкой грёбаной химеры.       — И ты тут? — спрашивает он невозмутимо. — Приятная встреча.       Только и всего.       — Приятная, — повторяет Чуя.       — Что ж, очень неожиданно.       Чую передёргивает. «Неожиданно». «Неожиданно», блять. Как будто действительно есть какой-то сюрприз в том, что Чуя не сумел остаться в Йокогаме и приехал сюда. Ради этого? Ради качественной, но уже изрядно заебавшей актёрской игры, за которой годами наблюдал?       Сука.       Знает ведь, прекрасно знает, что любим до сих пор, но выводов не делает, и… всё было зря. Абсолютно всё — зря. Мысль об этом навязчиво крутится в голове и долбит подскочившим давлением по вискам. Чуя взрывается разрушительным потенциалом сотен ядерных бомб.       — Кому ты, блять, врёшь? — цедит он с нажимом. — Разве не привык, что за тобой, ублюдком, повсюду таскаются?       — О чём ты?       Глаза — круглые от наигранного удивления, а в них — ёбаный чадящий ад. Темнота страшная. В ней ревут голодные демоны, посаженные на цепь дьяволом, имя которому — Гордыня. Вот оно — первое звено бесконечной цепи, затянувшейся вокруг шеи Чуи. Вот она — первопричина всего. Дазай никого не любит. Дазай любит власть. Ему нравится быть тем, ради кого другие умрут, причём умрут благодарными, перед прыжком с обрыва не забыв помолиться своему жестокому идолу.       — О том, чего ты не поймёшь, — рычит Чуя, — потому что для этого нужна человеческая душа.       Дазай вопросительно вскидывает бровь.       — Разве у меня нет души?       — Точно нет.       — Тогда, может быть, дашь её мне?       — А может, ты в кой-то веки закроешь свой рот, перестанешь нести поэтичную хуйню и послушаешь меня?       И эта блядская невинность во взгляде. Чистота, которой в принципе не существует, и которая не срабатывает лишь потому, что Чуя через это ёбаную тысячу ёбаных раз проходил. Дазая не исправить. Мимо всё так же проезжают машины и проплывают люди. Это движение никогда не остановится. И Дазай тоже никогда не остановится. Он стремится туда, откуда обратного пути нет, и ему конец, ему точно конец, но… не сегодня.       — Прости, — бросает Дазай небрежно, — я тороплюсь. Давай когда-нибудь потом?       Когда-нибудь.       И он разворачивается, словно ничего не произошло. Даже не стараясь создать видимость спешки, идёт прочь нарочито медленно и вальяжно. Чуе на долю секунды кажется, что у Дазая дрожат плечи, но это — всего-навсего какая-то дурацкая рябь в глазах. Она спадает, и Чуя начинает видеть так чётко, что аж дыхание перехватывает. Он способен разглядеть каждую трещинку на асфальте и каждое маленькое цветное пятнышко на платье девушки, которую Дазай спокойно обходит. Чуя ещё долго стоит, тупо таращась в сломанный калейдоскоп, и у него нет сил гнаться за Дазаем. Хватит. И без того потратил слишком много времени на бессмысленный забег, в котором не оказалось финишной черты. Придётся рисовать её самому.       Чуя закуривает прямо посреди улицы, не слушая ворчание людского потока, и думает, что всё это можно было предугадать. Через пять минут у него заканчивается обеденный перерыв, но он не возвращается в кафе, где уже через полчаса разъярённый менеджер ищет его и грозится выговором. Чуе откровенно наплевать.       Если это — единственный способ понять, то он станет кем-то хуже Дазая.