fuckboy

      Чуя садится в машину аккурат за несколько секунд до грохота выстрелов.       Три подряд.       Три. Сука. Подряд.       Сколько можно объяснять?       — Приберитесь, — бросает он в открытое окно. — И, блять… я же говорил. Один человек — один выстрел. Теперь, по-твоему, это сойдёт за ограбление?       — Исправимся, босс.       — «Исправимся», — повторяет сквозь сжатые зубы. — Шевелитесь. Скоро тут будут копы.       Машина выезжает из переулка, и только тогда Чуя медленно выдыхает и закуривает сигарету. Старается делать это чинно, как подобает какому-никакому начальству, но затяжка получается слишком жадной. Он не впервые участвует в подобных делах. Не впервые головой за них отвечает. И всё равно. Каждый раз — нервы.       — Давай быстрее, — бросает Чуя водителю.       Рука, обтянутая дорогущей чёрной кожей, по-прежнему мелко подрагивает. Вместе с ней подрагивает в темноте и огонёк сигареты.       Да, к такому сложно привыкнуть.       Сложно привыкнуть к тому, что вечером ты можешь сидеть в дорогом ресторане, наслаждаться шикарным ужином и вином, а всего через несколько часов методично ломать пальцы проебавшейся ищейке Фицджеральда. Парень решил поиграть сразу за две команды и перепродал информацию кому-то ещё. Перенервничал, конечно, а потому нихуёво наследил и закономерно оказался на ковре у Фрэнсиса. Тот после недолгого допроса сказал Чуе: «Надо подчистить».       Такое часто случается. Часто кто-то не выдерживает и старается урвать кусок побольше, чтобы с этим самым куском поскорее выйти из ебаной игры, а там уже залечь на дно и зажить нормальной жизнью, начисто забыв о том, как на счету появилась семизначная сумма.       Ни на кого нельзя полагаться, когда речь идёт о больших деньгах.       Чуя и не полагается. Он просто делает своё дело.       Наверное, именно поэтому Фицджеральд держит его при себе. Многим свойственна жадность. А Чуя совсем не жадный. Он не берёт чужое. Сказано доставить груз на другой конец страны — он доставит (и похуй, что багажник до отказа забит пушками, за которые светит лет двадцать тюрьмы). Сказано отвезти кому-то несколько миллионов долларов — он отвезёт, не украв ни цента. Сказано убить кого-то — он убьёт. Поморщится, но убьёт, и никто потом не сумеет найти ниточку, ведущую к заказчику.       Оказывается, даже на такой работе можно быть добросовестным.       И это хуже всего.       Чуя — хороший исполнитель.       А ещё — хороший пример того, как перестать быть человеком.       Как проебать всё и ввязаться в дерьмо, от которого уже не отмыться.       Труп в одном из тысяч переулков Токио — лучшее тому подтверждение.       Чуя откидывается на мягкую спинку сиденья и достаёт из кармана телефон. У него этих телефонов дохуя, и почти в каждом Фицджеральд забит на быстрый набор. Не отец, блять, и не лучшая подруга с универа, и уж тем более не любимая девушка (ха), а Фицджеральд, который, правда, в отличие от всех отвечает моментально. В этом, конечно, с ним проще, чем с другими.       — Сделано? — вроде бы вопрос, а по тону — утверждение.       Фицджеральд в Чуе не сомневается. И тут с ним тоже проще, чем с другими.       — Сделано.       — Прибрали?       — Прибирают.       — «Прибирают»? А ты?       — А я домой еду.       Фицджеральд цокает языком.       — Осторожнее. Сам знаешь, некоторые любят отдохнуть.       — Только не мои люди.       — Тоже верно.       И тишина. Фицджеральд — занятой человек. У него нет времени на долгие разговоры. Тем не менее, нужно отдать ему должное. При таком плотном графике он сумел вполне сносно выучить японский. А ведь четыре года назад и двух слов связать не мог: всюду таскал с собой переводчика и каждую минуту дёргал его фразой «What did this fucker say?». Сидящие напротив якудза, несомненно, в восторге от этого не были, но потребность в американских пушках почти всегда пересиливала уязвлённую гордость.       Фицджеральд — бывший сенатор, который решил, что торговля выгоднее политики. Особенно — торговля оружием в стране, где достать ствол военного образца — сродни сказочной удаче. Эту сказочную удачу могли подкинуть и другие американцы, но проблема тех американцев заключалась в том, что им приходилось рвать жопу, а Фицджеральду достаточно было одного звонка на Окинаву.       Окинава — почти семьдесят пять процентов военного контингента Соединённых Штатов в Японии.       Окинава — куча успешных знакомых Фицджеральда, которым он в своё время охуеть как помог.       Окинава — гнездо старых ублюдков, способных списать с десяток новеньких автоматов и передать их Фицджеральду за символическую плату.       Не то чтобы Чуя их осуждал. Вовсе нет. Не его проблема. Не его, блять, проблема. Но в памяти почему-то всё равно стоит одна и та же картина: кирпичная стена и силуэт человека, вжавшегося в неё всем телом так, словно это могло спасти от казни. И потом — лицо. Бледное лицо с большими тёмными глазами, которые всегда ко всему оставались равнодушными. Интересно, они бы наполнились страхом, если бы увидели всё то, что видел Чуя?..       — Останови, — резко произносит Чуя.       До дома ещё далеко, но так надёжнее: чем меньше людей знают, где ты живёшь, тем меньше шансов однажды встретить незваных гостей у себя на пороге. Чуя никогда не доезжает хотя бы до нужной улицы. Фицджеральд, разумеется, знает адрес. Он вообще всё знает. От него нет смысла скрывать. Остальных же стоит держать на расстоянии. Мало ли, с кем они начнут работать завтра (или уже начали сегодня). В принципе, можно было бы выкупить какой-нибудь загородный дом, превратить его в маленькую крепость и из своих же набрать охрану, но Чуя и сам как-то пошёл в телохранители к одному богатому хрену, а потом пристрелил его, когда тот чувствовал себя в безопасности от всего.       Безопасность — фикция.       Многие верили в неё всего за несколько мгновений до смерти.       — Оглох? — зло спрашивает Чуя. — Останови.       — Извините, Накахара-сан.       Накахара-сан.       Ну ёбаный же рот.       Машина плавно тормозит на обочине, и Чуя выходит. За его спиной — слитное движение и тихий-тихий шорох шин, а перед ним — минут пятнадцать неспешной прогулки по спящему району. Это время истекает почти… безболезненно. Да, пожалуй, именно безболезненно. Чуя на автопилоте добирается до места, которое надеется хоть когда-нибудь назвать домом, и первым делом идёт в ванную. Там почему-то очень холодно. И вода под краном — холодная. Руки от неё всё равно краснеют. Чуя оттирает их мылом, вымывает из-под ногтей забившуюся грязь, а результата — ноль. Как были грязными, так и остались. Хоть кожу сдирай.       Пора привыкнуть, что ли.       Пора…       Картинка нечёткая. В глазах двоится. Чуя резко жмурится и снова смотрит на свои руки. Вроде бы те же самые. Здорово загрубевшие, но те же самые, которыми когда-то обнимал маму и которыми клал цветы на её могилу. Которыми писал конспекты (писанина левой, когда уже отваливается правая — не шутка). Которыми набирал сообщения Гин. Которыми не сумел удержать Дазая.       Дазай.       Что бы он сказал?       Он бы смеялся?       Чуя тяжело упирается в край раковины.       Раковина полна крови.       Вся в ней.       Вся.       Он жмурится ещё раз.       Пора бы провериться. Сходить к мозгоправу. Сказать ему, что за прошлые пять лет грохнул больше десятка человек, и отправиться в палату. В лучшем случае. В худшем — мозгоправ поверит. А уже через несколько месяцев, после следствия и суда, Чуя окажется в одиночной камере два на два, бесконечно долго ожидая исполнения смертного приговора. Впрочем, если Фицджеральд сработает оперативно (а он сработает), то до суда дело не дойдёт, и вместо повешения Чуя получит целую обойму в грудь.       Похоже на искупление.       Или вроде того.       Чуя переводит дыхание. У него в голове что-то страшное и больное, а он выключает воду, которая наконец-то потеряла тёмно-бордовый цвет, и тащится на кухню. Ничего нового. За последний год он научился справляться, если за «справляться» сойдёт припасённая для подобных случаев бутылка виски. На секундочку, ему не стоит этого делать: Фицджеральд умеет звонить и вызывать к себе в самый неподходящий момент (кажется, по-другому и не умеет), но на сегодня Чуя вроде как своё отработал, так что…       Крепкое уже давно не идёт, а некрепкое — не торкает. Чуя пьёт через силу, пьёт залпом, как пил когда-то в доме Озаки, и заранее тащит здоровенный таз к кровати, ставит его у изголовья и ложится. Что там, блять, делать надо, когда вертолёты пойдут? Опустить одну ногу на пол? Или, может, просто пожелать себе удачи перед тем, как на грани алкогольной комы выблевать внутренности?       Кто-то вот, сука, за здоровье пьёт, а он — за упокой. Свой собственный. Годовщина, как-никак.       Ровно пять лет с того дня, как на улице встретил Дазая, а в его глазах — ебаное ничего.       Чую охуеть как мутит, но он терпеливо открывает дверь перед дочерью Фицджеральда и пропускает её вперёд.       Девочке всего четырнадцать. У неё невыразительное бледное лицо и какая-то врождённая болезнь, от которой она бы умерла бы ещё в младенчестве, если бы не папочкины деньги, отданные лучшим врачам. В папочке, между делом, она души не чает. Он для неё лучший. Чуя не видит в этом ничего странного.       Она же не знает, скольких папочка пришил, чтобы в любой момент она могла приехать в Японию на очередной курс лечения.       — Доброе утро, папа, — говорит она и садится на один из кожаных диванов. Если что, она всегда выбирает именно это место, а потому Фицджеральд не позволяет занимать его никому другому. Что-то в этом есть. Как будто все, кто его навещают здесь, — заражены, и он старается свести к минимуму контакт своей девочки с неведомой дрянью.       — Доброе утро, Джейн, — произносит он до того мягко, что тянет то ли блевать, то ли аплодировать.       Даже у такого, как Фицджеральд, есть что-то дорогое. И не дай Бог кто-то помешает ему быть хорошим отцом. Чуя в курсе. Он просто остаётся у дверей и старается слиться со стеной. В принципе, по цвету — почти один и тот же белый, разве что лёгкая похмельная зеленца, к обеду ставшая почти незаметной, немного вредит маскировке.       — Пока мы поднимались, — мило щебечет Джейн, — Накахара-сан научил меня, как пожелать удачи по-японски.       И вот она уже неумело тянет выученную фразу и смотрит на Чую щенячьими глазами, ища одобрения. Надо ли говорить, что у Фицджеральда глаза в этот момент отнюдь не щенячьи? Типичный отец, который видит, как его паинька-дочка с каждым днём все сильнее западает на самого неподходящего в мире человека (а ведь любой окажется самым неподходящим, если речь идёт о любимой дочке).       — Правильно? — спрашивает она.       — Правильно, — сухо отвечает Чуя и кивает.       Джейн — умная и где-то не по годам взрослая, с необычными интересами вроде археологии, но, когда дело доходит до Чуи, — типичная девочка. Как бы тупо не звучало — девчачья, блять, девочка. Квинтэссенция всех розовых дневников, исписанных сопливыми стихами, и подушек-сердечек, заплаканных в порыве осознания самых светлых чувств. Что ж. Дерьмо случается.       — В Японии так клёво! — продолжает Джейн. — Па-а-ап, ты слушаешь?       — Да-да, милая, — спешно отзывается Фицджеральд и дарит ей ещё одну улыбку. — Но давай поговорим об этом чуть позже? Сейчас мне нужно поговорить с… Накахарой-саном, — конечно, при дочери — исключительно вежливость.       — Окей, — Джейн расстроенно вздыхает. — Я всё равно раньше назначенного приехала. Это время было для Накахары-сана.       Раньше назначенного.       Хороший отец — одно, а график — совсем другое.       Джейн поднимается с дивана, но вовсе не так, как это должны делать люди в её возрасте. Она сначала упирается рукой в подлокотник и, слегка пошатнувшись, встаёт. Ей трудно справляться с тем, что для других — сущий пустяк. Чуя делает вид, что не замечает — вот её, девочку с каким-то длиннющим диагнозом, и вот его — мужчину, который знает, что даже за все деньги мира не купит дочери здоровье, и всё равно гребёт миллионы.       — Я подожду в приёмной, — говорит она с наигранной бодростью, и Чуя снова открывает перед ней двери, чтобы через несколько мгновений закрыть их и вдохнуть пропахший больницей воздух.       — Ну что там? — спрашивает Фицджеральд, вмиг став тем превосходным дельцом, которым Чуя его привык видеть.       — Полный порядок. Получил подтверждение: всё чисто.       — Получил подтверждение и решил отметить? — насмешливо интересуется Фицджеральд. — Несёт за километр.       Чуя морщит нос. Выходит, зря торчал в ванной до тех пор, пока не разодрал зубной щёткой десну. Впрочем, когда это оно помогало после ночи дикого блёва по всем углам квартиры? Тот самый таз же не выручил. Для начала в него нужно было попасть.       — Ладно-ладно, Накахара, — Фицджеральд медленно открывает ящик массивного стола из какого-то невъебенно дорогого дерева, — не моё дело. По крайней мере, до тех пор, пока ты работаешь качественно. Вот, — он кладёт поверх стопки бумаг толстый конверт, — твои сорок процентов. Остальное заберёшь у Луизы. Минут через двадцать будет здесь.       Чуя подходит к столу и останавливается ровно там, где ему положено: на расстоянии вытянутой руки, которой он тут же забирает конверт.       — Пересчитаешь?       Чуя качает головой. Фицджеральд способен наебать добрую половину мира, но вот в оплате он всегда предельно точен и честен, так что нет смысла вскрывать конверт сейчас.       — Ну тогда до встречи.       — До встречи.       Чуя разворачивается, зная, что никакого рукопожатия ему на прощание не полагается, и выходит в приёмную. В приёмной — никого, кроме Джейн и молчаливой секретарши. Тихо до чёрта. Но оно и к лучшему: на больную голову любой звук — как взрыв в Хиросиме.       — Накахара-сан, — зовёт сидящая на диванчике Джейн и двигается ещё ближе к подлокотнику (она так цепляется за любые подлокотники, словно боится, что однажды не сумеет без них встать или вовсе не почувствует их под ладонью).       — Да? — Чуя предпочёл бы не останавливаться, но ему всё равно надо ждать Луизу, так что он не без облегчения садится на предложенное ему место. В конце концов, приёмная куда приятнее остальных помещений банка (охуеть, Фицджеральд в миру — председатель филиала американского банка). Сюда пускают только избранных, а их сегодня всего двое — Джейн и он.       — Какую музыку вы любите? — с искренним интересом спрашивает она.       — Не знаю, если честно, — не задумываясь, отвечает Чуя. — У меня нет на это времени.       — Поня-я-ятно, — как-то огорчённо тянет она. — А то я вам тут кое-что хотела дать послушать.       Ещё подростковых песенок о любви не хватало, блять.       — Я услышала это и почему-то сразу решила, — продолжает девочка, — что вам обязательно понравится.       Чуя незаметно для неё закатывает глаза и тут же об этом жалеет. Кажется, увидел параллельную вселенную, уготованную для всех любителей прибухнуть сверх меры.       — Там название такое интересное. «Я не покончил с собой только потому, что мне было страшно умирать одному». Типа… пафосное, да, но вы вдумайтесь в это.       Чуя просыпается. Лишь сейчас — просыпается. То, что было утром, отнюдь не пробуждение.       Вот оно — пробуждение.       — Об исполнителе почти ничего неизвестно, кроме того, что он из Токио и раньше выкладывал музыку под другим именем. У него много прослушиваний, последний трек выстрелил, но он не общается с фанатами. Да и концертов не даёт, — Джейн частит, и сердце Чуи — тоже. — Хотя у себя на странице написал, что даст первый концерт через месяц. Я вот как раз хотела попросить папу купить билеты, хотя вряд ли меня туда пустят, для несовершеннолетних вход только со взрослыми. Папа точно не пойдёт, а с охраной вряд ли отпустит…       Чуя не думает вообще. Он просто протягивает девочке разблокированный телефон и практически приказывает:       — Запиши название. Я схожу с тобой.       Фицджеральд за такую идею по голове не погладит. Фицджеральд, скорее, даст по морде и сам Чую пристрелит, если увидит его с Джейн. Фицджеральд…       Чужая рука неуверенно забирает телефон, будто невзначай коснувшись кончиками пальцев костяшек Чуи, и вводит название.       Чуя не собирается ждать Луизу, которая вот-вот должна подъехать с его деньгами.       Чуя не помнит, как добрался домой. Он только помнит, что остановил водителя в том же месте, где останавливает всегда. И всё. Провал.       Следующая осознанная вспышка реальности — прихожая пустой квартиры, в которой до сих пор воняет после выжранного Чуей вискаря. Такое выветривается долго, даже если держать окна нараспашку открытыми. А Чуя их закрыл, не обращая внимания на запах. Незачем соблазнять себя высотой полёта с шестнадцатого этажа, которая за эти годы и без того стала безумно привлекательной.       Ещё одна вспышка — экран покрывшегося пылью ноутбука и окно недавно созданного сайта.       Предельно простой дизайн. На коленке сделанный функционал. И всё на английском.       И — неожиданно — дохуя прослушиваний на каждом треке, выложенном в открытый доступ.       Выходит, Дазай не получает с этого ни йены.       Выходит, он всё тот же, пусть и поменял псевдоним.       Зато это объясняет, почему старый аккаунт на «саундклауде», который Чуя столько раз открывал в какой-то нелепой надежде, миллион лет назад перестал обновляться. Вариантов-то при таком раскладе было немного: Дазай или с музыкой завязал, или с жизнью. Чуя с ума сходил от неизвестности. С ума сходил вплоть до того, что в какой-то момент понял: он не хочет искать Дазая.       Всё, чего Чуя хотел, — просто знать, что Дазай жив.       И вот.       «You’re my past now». Добавлено пять дней назад.       «Sometimes I think about the times we could have it all». Добавлено месяц назад.       Чуя листает всё ниже и ниже. Некоторые названия — всего лишь даты, и он, хоть убей, даже представить не может, с чем они могут быть связаны.       «I wrote a letter for you but you didn’t write back». Добавлено год назад.       Чуя чувствует себя параноиком, ищущим смысл там, где его нет.       «I wanna make things right». Добавлено три года назад.       Или есть?       «The day I've lost everything». Добавлено пять лет назад.       Чуя закрывает грёбаный сайт и долго пялится в стандартную заставку. За всё время он ни разу не встретил Дазая, и вдруг — влюблённая в него девочка, дочка его босса, из самых искренних и чистых чувств решает поделиться своей находкой. Он мог не останавливаться. Он мог пропустить мимо ушей. Он же умеет отключаться. Почему всё случилось так?       Вопрос, блять, всей жизни.       Почему так?       Так отчаянно паршиво и нелепо.       И именно тогда, когда Чуя не заслуживает ничего, кроме ещё одного пустого взгляда навечно любимых глаз?