fuckboy

I know I always loved you, I know I always fucked up

      После трёх дней беспробудного запоя неимоверно сложно попасть по кнопке паузы чёртового проигрывателя.       Чуя тыкает по иконке и промахивается так много раз подряд, что ему самому становится смешно. Поржал бы, обязательно, но глотку напрочь выжгло спиртом, а потому смеяться — больно. Надо же, почти как всегда, вот только теперь — физически.       Чуя сдаётся и, с трудом придерживаясь за край стола, сползает на пол. Там его ждут коробки из-под еды, заказанной в ближайшей круглосуточной рыгальне, и пустые бутылки. Не то чтобы это придаёт уюта и без того засранной квартире, но меньше всего хочется выходить из неё, ненароком напугав своим видом и вонью перегара пару-тройку добропорядочных соседей.       Грёбаные песни не стихают. Стоило заранее подумать о том, каким огромным колом в задницу влезет опрометчиво выставленное автовоспроизведение. Чуе кажется, что он в жизни не слышал других голосов, кроме голоса Дазая. Он не помнит, как звучит его собственный голос, и все эти слова о любви и смерти сплетаются в тугой узел под сердцем. Любовь после смерти. Любовь к смерти. Смерть в любви. Сукин сын, похоже, напрочь забыл о том, что в мире существуют и другие вещи.       Если, конечно, они хоть когда-то его интересовали.       Если его вообще что-то интересовало.       Чуя в который раз воссоздаёт в памяти образ Дазая. Его лица — такие разные и такие одинаковые. Какую бы гримасу он ни корчил — одна и та же скука в глазах. Лишь спустя годы становится ясно, насколько плохим актёром Дазай был. Его мимика всегда на мгновение отставала от жестов и интонаций. Он даже не старался обманывать. Люди сами счастливо обманывали себя, приписывая ему потрясающее обаяние и яркую харизму.       Несмотря на это, Чуя по-прежнему желает увидеть его.       Школа и университет. Прошло столько времени. Без всякого преувеличения — целая жизнь.       Целая долбаная жизнь, полная ничего.       Пыльный актовый зал и тихий гитарный перебор. Пустые коридоры и запах хлорки, которой в наказание за драку приходилось драить полы. Список зачисленных и одно-единственное имя там, которое Чуя увидел раньше своего.       Это — одна из нитей.       Другая нить тянет за собой чёртов дом Озаки и синюю комнату с кроватью. Свет мигалок скорой помощи и их отблеск на резко потемневших окнах. Отвратительное видео на экранах телефонов.       Чуя понятия не имеет, как он пришёл к тому, что прошлое заменило настоящее.       Он живёт с дырой в голове. В этой дыре постоянно свистит ветер, который иногда приносит с собой обрывки чужих разговоров и сумасшедших идей. Одной из них был переезд в Токио, в этот тесный город-муравейник, где проще публично шмальнуть себе в голову, чем арендовать жильё или найти свободную лавочку в парке.       Токио. Токио. Токио.       Если серьёзно, как Чуя вообще оказался здесь?       С Дазаем-то предельно ясно. Чем ему хуже, тем он продуктивнее в творчестве. Известный факт: боль приносит деньги, если придумать, как выгоднее её продавать. Из Чуи, увы, ни художника, ни писателя, ни певца сроду не выйдет, так что он за бесплатно страдает. Или страдал. Уже не ясно. Рефлексия — штука неприятная и сложная. Без неё куда проще оскотиниваться.       Чую начинает мутить, и он осторожно ложится куда-то в темноту. Всё, чему он научился, — нужно согнуть колено и твёрдо поставить одну стопу на пол. Через раз такое своеобразное «заземление» спасает от бешеных вертолётов.       Трудно стать ещё более жалким, чем сейчас. Для этого нужно изрядно постараться. Заезженная шутка про конкурс неудачников, в котором истинный неудачник занял бы лишь второе место, становится чем-то вроде кредо.       Чуе нужно хорошенько проспаться и протрезветь. Проблема заключается в том, что издёрганная нервная система не даёт заснуть, а без сна грядущего похмелья не пережить. Чуя угодил в ту самую ловушку, которая безжалостно заставляет заядлых алкашей бежать за спиртным при первых же признаках — упаси, Боже — трезвости.       Пора бы идти в аптеку за волшебными таблетками от похмелья. Жрать их горстями и литрами пить воду. Проветрить комнату. Наконец-то принять душ. Съесть что-нибудь лёгкое и залечь спать на следующие двадцать часов. Проснуться завтра хоть и не новым человеком, но хотя бы человеком. Отличная идея. Жаль только, она тут же испаряется в дыму очередной едва-едва надломленной сигареты, найденной под столом. От всей этой невероятной истории с малоизвестным музыкантом из Токио и без того уставший мозг отказывается переваривать какую-либо информацию. Напрочь перевёрнутое сознание конвульсивно выблёвывает последние куски крутившейся в нём информации.       Чуя же, кое-как успев, выблёвывает в сортир смесь желчи и вчерашнего салата, которым заедал абсент чистоганом. В желтоватой жиже плавают целые ошмётки курицы, покрытой полупрозрачной слизью и мелкими пузырьками слюны. За предыдущие семьдесят два часа эта картина стала привычнее вида из окна. Чуя забыл, что у него вообще есть окна. Для воспалённых глаз закрытые жалюзи — резкая рябь на стенах, не более того, а солнце за ними — угроза номер один.       Чуя с отвращением вытирает рот и плетётся к раковине, в которой валяется пара по ошибке выброшенных туда окурков и истончившийся кусочек мыла. Чуя — что-то вроде этого мыла. Вроде бы ещё полезный, но вид основательно потерявший.       Тут же, на краю раковины, лежит выключенный телефон. Толку от него никакого. Чуя знает: понадобится на так называемой работе — хоть из-под земли достанут. Незачем беспокоиться о том, как там дела у Фицджеральда, и не страдает ли он, несчастный, от нехватки сотрудников на месте.       В конце концов, Чуя не сумел бы беспокоиться, даже если бы хотел.       Развалина.       Пустая растрескавшаяся оболочка.       Весь в сколах панцирь, внутри которого никто не живёт.       Чуя наконец-то встречает новый день.       У него немного дёргается глаз, но, в целом, нервный тик — частое явление, а потому нет смысла думать о том, каков тут вклад алкоголя.       Первые нервные тики посетили Чую аккурат после переезда в Токио. Постоянными же они стали после первого убийства, прошедшего не так гладко, как ожидал Фицджеральд. Чуя ненавидит вспоминать об этом. У него тогда за плечами была лишь небольшая практика стрельбы в тире и несколько уроков от инструкторов Фицджеральда, и оказалось, что стрелять в человека, особенно когда он пытается ползти прочь, — совсем не то же самое, что стрелять в мишень. В какой-то степени это было даже комично, как если бы Тарантино решил снять фильм о киллере-неудачнике.       Желая поскорее отделаться от неприятной задачи, Чуя целился в голову, но в итоге трижды попал по плечам. Из-за этого несчастный мучился лишних десять минут, пока Чуя судорожно перезаряжал пистолет, понимая, что отступать уже некуда. Нельзя было просто передумать и сказать «Извини, я тут осознал, что переоценил себя». Пришлось постараться до конца.       Домой в тот день Чуя ехал в липком поту и собственной блевотине, которой он неудачно сфонтанировал, когда всё-таки попал в голову измученному и обезумевшему от боли бедняге.       Запах первого убийства — запах рвоты.       Чуя трёт переносицу и садится в постели, спустив ноги на пол. Он недовольно разглядывает собственные руки. Огрубевшая кожа потрескалась. Маленькие ранки на пальцах высохли и почти затянулись, но на их месте стали появляться новые. Да, у него есть эта сраная привычка невротиков — грызть ногти и всё, что вокруг них. Любой грёбаный кусочек кожи, который удастся подцепить зубами.       От студента с весьма и весьма пид... метросексуальной внешностью осталось мало. Разве что привычка отпускать волосы никуда не делась. Она, эта привычка, не особенно практичная, но ходить каждый месяц в парикмахерскую — удел людей, которым ещё не насрать на себя.       По крайней мере, так можно оправдываться перед собой за попытку сохранить хоть что-то своё.       Чуя наконец-то включает телефон. Как и ожидалось — ни одного пропущенного звонка. Тишина наверняка продлится весь следующий месяц. Примерно столько времени Фицджеральду нужно, чтобы набрать очередной, в буквальном смысле «расстрельный», список несговорчивых партнёров. Так называемый период миролюбия и тишины часто заканчивается вызовом, от которого Чуя, впрочем, может и отказаться, но тогда ему на смену придёт кто-то ещё.       Фицджеральд не ведёт дела с наёмниками. В правильной Японии, где бывшие заключённые находятся под постоянным надзором, трудно найти человека с опытом. Никому не хочется в камеру смертников.       Именно поэтому Фицджеральд предпочитает потратить больше времени на поиски, но в итоге всё-таки заполучить кого-то с абсолютно чистым досье. Кого-то, кто никогда не вызовет подозрений. Кого-то, кто не служил ни в полиции, ни в армии. Кого-то, кто является обычным человеком без судимости и диагноза убийцы в глазах.       Он считает, что обучить «особым методам» можно любого. Главное — умение следовать инструкциям. Чуя — наглядное тому подтверждение.       У Чуи даже штрафов за вождение нет.       Он — законопослушный гражданин.       И он думает, как бы поскорее вылизать квартиру до блеска и найти себе занятие на весь следующий месяц. Может, стоит взять какую-нибудь подработку на полставки, чтобы получать какой-никакой стаж и официально платить налоги. В конце концов, у Чуи всё ещё есть диплом, который пылится в шкафу среди всяких чеков и счетов за квартиру.       Вполне нормальная жизнь.       Правда, от неё хочется на стену лезть.       Чуя стремительно встаёт и нараспашку открывает окна. Внизу — небольшой двор с детской площадкой и чахлые цветы на клумбах. Муниципальный работник медленно ходит туда-сюда и метёт и без того чистый после дождей асфальт.       Чуя закуривает и принимается медленно листать вакансии. Его добродетельный порыв заканчивается на третьей или четвёртой странице в браузере. Создаётся впечатление, что в Токио нужны только уборщики и бармены. Ни то, ни другое Чуе не подходит. Он попросту не сможет вставать в пять утра и тащиться куда-то с метлой и шваброй. Точно так же он не сможет наливать другим, не наливая себе.       Что ж, тогда с этим придётся повременить.       В такие моменты Чуя жалеет, что у него совсем нет друзей или хотя бы знакомых, с которыми можно провести пару-тройку часов по вечерам.       Об отношениях Чуя и не думает.       Об их более беспроблемных аналогах, продаваемых в токийских клубах, — тем более.       Чуя то ли травмирован донельзя, то ли просто изначально слишком избирателен и чистоплотен. Мысль о сексе без чувств нисколько его не привлекает. Он пытался знакомиться с парнями, даже порой брал их номера, но дальше одного свидания не заходило. С раздражением и застарелой болью Чуя постоянно обнаруживал, что у одного глаза — карие-карие, у другого — волосы тёмно-русые и непослушные, а третий и вовсе, пафоса ради, о самоубийстве треплется.       Путь к здоровой половой жизни наглухо закрыт воспоминаниями о человеке, который, вероятно, сам за всё это время Чую ни разу не вспомнил.       По убеждению Чуи, отсутствие секса ведёт к познанию более и более извращённых способов дрочки. Но с ним и этого не случилось. Порно он на дух не переносит, потому перед глазами встаёт чёртова комната в доме чёртовой Озаки, и тогда всё происходящее на экране кажется пропитанным насилием. Чуя невольно начинает думать о том, как снимается каждая сцена: из-за финансовой нужды и под наркотиками. Ему даже попадались какие-то статьи об этом. Речь в них шла о гетеросексуальном порно, но Чуя не думает, будто в каком-то аспекте эта индустрия работает иначе.       Дрочить и плакать — не просто выражение.       Это именно та фраза, которая описывает жалкие попытки Чуи выйти из сексуального анабиоза.       Чуя записывается на кучу всяких курсов, чтобы скоротать время, но в итоге бросает их все и задаётся неловким и неудобным для себя вопросом. Вот, допустим, наступает следующий месяц, а дальше что? Что вообще должно измениться?       Он ещё не вёл с собой дискуссий о том, стоит ли идти на этот долбаный концерт, при мысли о котором становится физически плохо.       В самом начале, перед запоем, это казалось решённым вопросом. Пойдёт, конечно. И снова встретит Дазая. И снова сломает себе жизнь. Сломает, даже если до банального разговора дело не дойдёт. Достаточно будет просто увидеть Дазая, чтобы пройти некую точку невозврата, а потом крутиться вокруг неё до самой смерти, которая, скорее всего, наступит из-за запущенного цирроза лет через пятнадцать.       Теперь же остатки здравомыслия мягко и ненавязчиво указывают на то, что подобное мероприятие лучше пропустить. Не будет же это как в кино, в котором героям понадобилась лишь одна донельзя романтичная встреча, чтобы принять судьбоносное решение искренне и верно держаться друг за друга.       Чуя опять отмахивается от зарождающихся сомнений и звонит по очередному номеру. На этот раз он решает попробовать записаться на китайский.       Идея отлетает после первых же двух гудков.       В Токио на китайском говорят в основном проститутки, которых привозят сюда нелегально, и их сутенёры. Чуя как-то бывал по поручению Фицджеральда в китайском квартале. Ему зрелищ с лихвой хватило. Повсюду сновали мотоциклы, на которых проституток развозили по маленьким засранным отелям. Вот оно — торжество современного сервиса. Достаточно оплатить номер, а проститутку в него привезёт какой-нибудь угрюмый китаец, который по-японски произносит только числительные, когда называет почасовую стоимость бедняжки.       Чуе начинает казаться, что любая вещь, за которую он берётся, в итоге связана с чем-то неприятным. Так он никогда не найдёт себе стоящего занятия. Любое из них с лёгкостью превратится в отборное дерьмище.       Чуя с радостью завёл бы себе собаку, чтобы было кого любить.       Он выгуливал бы её хоть весь день.       Проблема лишь в том, что с таким ублюдочным рабочим графиком, когда приходится пропадать, можно ненароком свести с ума соседей. Собака, которая останется на несколько дней без еды, наверняка не пожелает сидеть тихо. Да и Чуя — жалостливый в этом плане. Он не смог бы обречь собаку на скитания по пустой квартире в поисках еды.       Чуя сам себе напоминает собаку, которую кто-то оставил, а теперь вот она бродит, тыкаясь носом во все тёмные углы, и ждёт чего-то.       Такая ассоциация ему противна.       Он решается переключиться на что-то более оптимистичное и врубает телик. На новостном канале мелькает запись недавнего интервью Фицджеральда. Тот снова, судя по бегущей строке, проявил несказанную щедрость и подарил очередную огромную сумму очередному детскому дому. Благотворительность — отличная штука, особенно когда позволяет уклониться от части безумно высоких налогов для иностранных компаний.       Так держать.       Если бы у Чуи был какой-то бизнес, то он тоже занялся бы благотворительностью. Это помогло бы ему откупиться от собственной совести. Пока же он может только подавать немного денег попрошайкам на улице. Бросать деньги в боксы для пожертвований. Любое крупное пожертвование какой-нибудь организации тут же привлечёт налоговую.       Трудно быть щедрым человеком, когда все твои деньги — деньги Фицджеральда.       Чуя листает каналы кабельного, за которое он зачем-то платит, и не задерживается ни на одном.       Такое ощущение, что телевизионные программы составлены исключительно для людей с одной половиной мозга. Нелепые шоу. Откровенно мерзкие шоу. Чуе ещё и тридцати нет, чтобы считать всех идиотами и ворчать на любые популярные вещи, но именно этим он и занимается.       Шум двухсот каналов никогда не заглушит мягкий напев в актовом зале, который Чуя слышал несколько долгих лет назад.       Возможно, Чуя просто сходит с ума. Возможно, всё, что он успел сделать, уже завело его туда, откуда нет выхода иными путями, кроме больничных коридоров психиатрических клиник.       Неожиданно звонит телефон, и Чуя готовится к тому, что это — очередной социальный опрос или какие-то сказочные скидки на кабельное, которые вечно впаривает незабвенный NHK.       Сюрприз, но номер на экране определяется как номер одного из людей, периодически передающих мелкие поручения от Фицджеральда. Чуя немного колеблется и после короткой паузы, отведённой на отвлечённые размышления, всё-таки отвечает.       — Есть небольшая работёнка, — бодро сообщает голос безымянного человека. Вернее, имя у него есть, но Чуя, разумеется, забыл.       — Срочная?       — Не особенно. На самом деле, ерунда, но ты же знаешь, что одна из наших ветвей понемногу торгует, так что...       — Опять нарки?       Фицджеральд — человек с истинно американским размахом в бизнесе. Продавать оружие — прибыльно, несомненно, но надо ведь как-то ещё вливаться в местную систему экономических отношений. Да и вообще, чем больше на улицах торговцев синтетическим дерьмом, тем больше оружия им же и понадобится. А это хоть и не бешенный опт, но тоже сгодится. Цент к центу, все дела.       — Ага.       — Ну и что там?       — У нас есть клиент, который перестал платить. Ну, как перестал. Один из наших барыг начал давать ему в долг. Оказалось, что не он один давал в долг этому говнюку, но, знаешь, они там в разных районах не очень между собой общаются...       — Сколько?       — Десять штук.       — Ерунда, — Чуя зевает.       — Это в долларах, если что.       Чуя кивает самому себе. Что ж, десять тысяч долларов — неплохой результат для торча.       — Надо забрать?       — Не знаю, есть ли у него эти десять штук, но надо хотя бы напугать, а то все увидят, что у нас и в долг взять можно, и не отдать потом. Плохо, в общем, для репутации. А мы только начали. Надо зарабатывать себе имя.       Чуя думает, что дело ерундовое. Десять штук для сети, которую несколько месяцев назад начал собирать Фицджеральд, — всего лишь небольшие расходы по сравнению с самой стоимостью так называемого стартапа. Впрочем, по вполне понятным причинам Чуя искренне презирает наркотики. Торговцы и клиенты — конченые люди. Нет ничего плохого в том, чтобы насрать перед Фицджеральдом на первых за их недосмотр и до усрачки напугать вторых.       — Ладно, давай хоть что-нибудь, чтобы я его нашёл.       — Говнюк постоянно по вечерам в одном и том же месте сидит. Мы бы сами, но он наших в лицо знает и уходит, как только они появляются. Жди. Сейчас адрес скину.       Чуя не успевает попрощаться со своим безымянным собеседником. Тот быстро сбрасывает вызов, чтобы не дать передумать, и тут же вдогонку присылает сообщение. Надо же. Вполне себе приличный клуб. По крайней мере, от передоза в нём посетители не дохнут. И даже рядом с ним не дохнут.       Чуя закуривает, продолжая думать о том, что ему всё-таки не помешало бы какое-то более легальное занятие.       Чуя приезжает по указанному адресу около десяти вечера и ещё полчаса сидит на скамейке в ближайшем дворе. К одиннадцати он докуривает последнюю сигарету и заходит внутрь. Ему не нужно показывать на входе документы. Один из вышибал — такой же трудяга Фицджеральда.       — Он тут? — спрашивает Чуя.       — Да, у бара. Я сейчас с тобой зайду и покажу. Выведи его как-нибудь аккуратно, а то людей сегодня много.       — Точно. Пятница, — вспоминает Чуя.       — Притворись этим самым... ну, ты понял. Что угодно, только не шуми.       — Без проблем.       Внутри действительно куча народу. Чуе с трудом удаётся рассматривать отдельные лица. Они сменяют друг друга так быстро, что все превращаются в одно универсальное, в котором можно узнать каждого.       Чуя идёт вперёд к бару, зная, что за ним ещё следует вышибала. В носу немного режет от запаха пота и перегара. Дикая пульсирующая музыка будто бы подгоняет людей к тому, чтобы они больше пили, напрасно пытаясь утолить жажду алкоголем. Человекоподобные звери. И звероподобные люди. Не понятно.       За барной стойкой — девять или десять спин. И одну из них Чуя безошибочно узнаёт. Сердце начинает биться где-то в пересохшей глотке.       Пожалуйста, не он.       Проходит буквально мгновение перед тем, как вышибала еле ощутимо тыкает в бок и, поравнявшись с Чуей, кивает на нужного человека.       Все неумелые молитвы впустую.       Чую тошнит.       — Твои десять штук, — хрипло напоминает вышибала и спешит уйти, чтобы не напрягать своим видом беззаботных прожигателей жизни.       Чуя хочет позорно сбежать, но если он не выполнит поручение, то рано или поздно его выполнит кто-то другой.       Дело даже не в поручении. Люди Фицджеральда не станут убивать за десять штук. Избить — изобьют, но только и всего. Страшно не из-за этого. Страшно из-за того, что именно покупалось на эту сумму.       Чуя понятия не имеет, что ему делать.       Над всем, что было и есть в нём, поднимается нестерпимая волна боли. В груди так тесно, что дыхание становится поверхностным.       Десять тысяч долларов.       Чуя отдал бы их и ещё столько же сверху любому, кто сумел бы увести его прочь отсюда.       Слишком поздно.       Человек за барной стойкой потягивается и оборачивается. Тёмные глаза с извечной скукой смотрят на толпу, а затем их взгляд пулей навылет прошивает Чую. Он чувствует себя распятым и оставленным на съедение стервятникам. Он чувствует себя открытым нараспашку, словно кто-то разрезал его от горла до низа живота и, насадив на иглу, выставил под стеклом музейного стенда.       Привет.       Чуя читает это по медленно двигающимся губам.       Дазай здоровается так, словно случайно встретил своего знакомого где-то в магазине.       Потрясающая невозмутимость.       Чуя с трудом заставляет себя сделать несколько шагов вперёд. Он оказывается на расстоянии вытянутой руки от своей незабвенной травмы. Рваная кровоточащая рана прямиком из очаровательного прошлого. Любовное послание сорок четвёртого калибра.       У Дазая всё тот же болезненный вид и несколько татуировок на руках и шее. Он худее и бледнее, чем был раньше. Вариантов мало. Те самые десять тысяч долларов, которые он задолжал барыгам.       Меньше всего на свете Чуя хочет верить в это, но очень трудно найти иное объяснение. Никакое другое, даже самое сказочное стечение обстоятельств, не привело бы к такому результату.       Дазай увлекался таблетками ещё тогда...       В чёрных расширенных зрачках погибает последнее хорошее, что было в Чуе.       — Вставай, — роняет Чуя.       Он совершенно не контролирует себя. Всё вокруг превращается в сущий ад. Мерцающий свет становится невыносимым. Громкая музыка грохает где-то внутри черепной коробки наперегонки с пульсом. Перед глазами стоит плотная пелена.       В каком-то предобморочном состоянии Чуя протягивает Дазаю руку, и тот, как ни странно, принимает её. Это могло бы случиться иначе. Они могли бы браться за руки иначе. Возможно, где-то в другой вселенной...       — Даже не поздоровался... всё такой же, да?.. куда мы? — заторможенно спрашивает Дазай, пока Чуя утягивает его от стойки и ведёт к одному из двух пожарных выходов.       — Не знаю.       Две самых долгих минуты в жизни. Ровно столько нужно времени, чтобы выйти на улицу, и уже при свете фонарей увидеть глаза Дазая. Широко распахнутые. Бестолковые. Стеклянные.       — Слушай, Накахара, — медленно тянет Дазай, — я в курсе, что мы с тобой не очень-то ладили, но, знаешь...       У него дико едет челюсть. Он постоянно шмыгает носом. Будто бы беспокоится и в тот же самый момент забывает об этом, отвлекаясь на одни ему известные вещи. Залипает страшно. И снова приходит в тревожное оживление.       —...ты всегда был вполне себе ничего...       Чуя мечтает, чтобы всё это оказалось страшным сном, но его мечты никогда прежде не сбывались. С чего бы им сбыться сегодня?       —...если у тебя что-то есть, то поехали прямо сейчас...       Чуя старается пропустить хотя бы часть этих ужасных слов.       — ...ты можешь трахнуть меня.       Чуя не выдерживает. Правая рука сама замахивается и с силой хлещет по чужой щеке. Голова Дазая резко отворачивается, а на пальцах Чуи появляется что-то мокрое.       Ни капли сочувствия или сожаления, когда Дазай сдавленно ахает и принимается стирать кровь с губ. Эффекта от этого ноль. Он даже не понимает, что делает, и трясущимися пальцами сильнее пачкает подбородок. Зацикливается на ощущении касания к собственной коже. Странное существо, занявшее место Дазая, очень похоже на муху, быстро трущую свои лапки.       Дазай не здесь.       Наверное, его никогда здесь и не было.       Чуя закрывает глаза.       — Ты ведь не хотел всего этого, правда? — спрашивает он. — Скажи мне, что не хотел.       — Я ничего не хотел, — отвечает Дазай. — Жизни тоже.       Эти слова настолько предсказуемы. Чуя, наполовину оглохший из-за подскочившего давления, и так сумел бы предугадать их. Если бы он полностью потерял слух, то всё равно понимал бы, что говорит Дазай.       — У меня ничего нет, — Чуя едва держится, чтобы не сесть прямо на заплёванный асфальт. — Но... пойдём со мной?       Спокойное и почти безразличное «да» будто бы возвращает Чуе ту пощёчину, которую он отвесил Дазаю.       Ощущения, по крайней мере, те же — мир переворачивается с ног на голову и навсегда остаётся в таком положении.