fuckboy

Woke up as myself, why I do that? Woke up as myself, what happened? Do this shit again 'til I’m dead in a casquet

      Чуя силится понять, где был тот самый критический момент, который развернул жизнь Дазая на сто восемьдесят, но в голову ему приходит лишь проклятая вечеринка в доме Озаки. Тем не менее, эта вечеринка тоже наверняка имела какую-то свою хитровыебанную предысторию, потому что в здравом уме никто не станет счастливо глотать первые попавшиеся таблетки. Выходит, условная линия водораздела находится где-то в другом месте, куда без особой карты, составленной самим Дазаем, не добраться.       Дазай едва ли обнажит своё нутро так, чтобы в него можно было засунуть руки и вдоволь покопаться. Даже сейчас, ловя остатки грязного удовольствия, напоминающего транс, он не намерен открываться. Он сидит на пассажирском, мрачно глядя куда-то во влажную темноту пролетающих мимо улиц, и зациклено водит кончиками пальцев по своему колену, обтянутому чёрной джинсовой тканью.       Колено — острое. Пальцы — тонкие до того, что вот-вот сломаются, если сжать их покрепче. На запястье выступает косточка, забитая дешёвой подплывшей краской.       Дазай весь такой — острая худоба и претенциозная дешевизна. Тем не менее, что-то в этом есть.       Чуя хочет, чтобы оно было. Иначе — зачем всё происходит?       Он смотрит на дорогу, не иначе, но боковое зрение постоянно ловит чёткие очертания профиля, высвечиваемого тёплым жёлтым светом уличных фонарей. Дазай часто запрокидывает голову и пытается размять затёкшую шею, на которой тускло мерцают какие-то цепочки. Также часто он облизывает потрескавшиеся губы. Его сушит, и он открывает окно, когда лицо начинает блестеть от пота.       В машине удушливо пахнет лекарствами и, как ни странно, штукатуркой. Чуя догадывается: так из тела выходит то, чем Дазай себя целенаправленно и методично травит. Это подтверждают и глаза — по-прежнему пустые, но с малой толикой осознанной тревоги и безысходной муки.       Ехать совсем не далеко. Минут десять, если повезёт со светофорами. Чуя сбавляет скорость, чтобы Дазая не укачало, но буквально через пару перекрёстков тот отстёгивает ремень безопасности и низко склоняет голову. Шумно дыша, он опускается ещё ниже, ближе к своим коленям, и закрывает лицо ладонями.       — Останови, — тихо и сдавленно. — Я сейчас...       Чуя прекрасно знает, в чём дело. Он останавливается при первой же возможности и снимает блок с дверей, и Дазай с бешеной силой дёргает ручку одной из них.       Пока Дазай бессовестно заблёвывает чистый тротуар, Чуя выходит из машины и шарит по заднему сиденью в поисках ненароком забытой там бутылки воды. Улов небольшой — завалившаяся на пол и закатившаяся под кресло минералка, тёплая и выдохшаяся. Мерзкая. Там же — никуда не годные влажные салфетки, пролежавшие в открытой упаковке месяца так два-три.       Чуя возвращается на своё место и терпеливо ждёт. Меньше всего хочется, чтобы сейчас мимо проехали копы и поинтересовались, с чего это вдруг почтенный господин смеет чистить желудок прямо здесь, и почему у того же господина зрачков не видно. Приходится постоянно смотреть в зеркало заднего вида, но это куда лучше, чем наблюдать за содрогающейся спиной под тонкой белой футболкой.       Дазай кое-как втаскивает своё туловище обратно и принимает, не глядя, выдохшуюся минералку и сухие салфетки. Чуя отмечает, что у того, несмотря на все обстоятельства, сохранилась исключительная брезгливость. В конце концов, трудно представить нарка, который протёр бы горлышко протянутой ему бутылки перед тем, как приложиться к ней.       — Дерьмище, — резонно отмечает Дазай и принимается вытирать рот. — Надеюсь, ты не ссал в эту бутылку.       Чуе в данный момент сложно оценить этот исключительно тонкий юмор. Куда больше его коробит то, как брезгливость Дазая сочетается с абсолютной неразборчивостью по отношению к клубным угощениям. Блюёт — значит, чистится. Вроде бы так. Правда, ещё в студенчестве Чуя слышал о том, что безудержная рвота — удел тех, кто жрёт всё, что предложат. Да и дозировки тоже имеют свой вес.       Нет, ну, вес.       Иногда — критический.       Чуя качает головой, отгоняя от себя мысли о клубных туалетах и их раковинах, забрызганных кровавыми соплями из разъеденных изнутри носов. Хронический насморк не всегда подразумевает под собой именно насморк. Сверхбогатая Озаки не расставалась с платками и натирала кожу под носом до красноты. Она же могла сутками не появляться дома, бегая с одной богемной тусовки на другую.       Чуя не помнит, чтобы Дазай страдал бесконечным насморком. Да, страдал определённым потреблядством и любовью к диким сборищам, но...       Ставки, так или иначе, повышаются. Повышается и планка дозволенного. Если когда-то Дазай только таблетки в рот закидывал, то теперь и вовсе не ясно, где его предел.       — Однажды я всё-таки сдохну, — медленно произносит Дазай. — Рано или поздно...       — Заткнись, пожалуйста, — резко обрывает Чуя. — Ты сдохнешь прямо сейчас, если не перестанешь.       Дазай хмыкает и улыбается чему-то такому, что понимает лишь он один.       — Помнишь, мы с тобой как-то подрались? — он внезапно меняет тему.       — Помню, — говорит Чуя.       И снова — тень улыбки, напоминающая то ли иронию, то ли истинную ностальгию.       Чуя останавливается на светофоре, как подобает законопослушному водителю даже в самые поздние часы. Красный мягко мерцает и будто бы расходится по воздуху тонкими дрожащими лучами. Влажный ночной туман сглаживает и размывает очертания светофора, натянутых проводов и виднеющихся вдали небоскрёбов. Тишина стоит такая, что Чуя не узнаёт Токио.       Светофор показывает последние десять секунд перед тем, как можно будет ехать дальше. Дазай зачарованно следит за тем, как цифры сменяют друг друга в обратном отсчёте.       — Ты и дальше будешь помнить? — спрашивает он.       — Трудно забыть, как ты засрал мне несколько лет жизни в школе и универе.        Три. Два. Один. Машина плавно трогается с места и набирает скорость до привычных шестидесяти километров в час.       А Дазай открывает чёртову дверь, которую Чуя опрометчиво забыл заблокировать.       Суть любой трагедии в том, что в ней всегда есть две стороны — жертва и виновник.       К сожалению, иногда эти противоположности вполне неплохо уживаются в одном человеке, и наказывать в итоге некого.       Чуя открывает дверь и пропускает Дазая вперёд. Того за последний час прилично подотпустило, но он всё равно спотыкается об порог, бормочет что-то неразборчивое и бесцеремонно сбрасывает ботинки посреди прихожей. Его трудно назвать хорошим гостем, но и Чуя — отнюдь не хозяин года. Он никого не ждал в свою сраную «берлогу». Тем не менее, почему-то хочется, чтобы вокруг сейчас было поменьше пыли и побольше признаков уюта (или около того). Какие-нибудь цветы в горшках. Или, может, пару лишних подушек на диване. Что-нибудь. Что угодно, чтобы всё не казалось именно таким, какое оно и есть, — пустым и одиноким.       Чуя жестом приглашает пройти дальше. Забавно делать это вот так. Забавно чувствовать какое-то тошнотворное подростковое волнение, словно в первый раз приводишь домой подружку и показываешь ей свою комнату, боясь, что она не оценит плакаты на стенах и собранную из конструктора Звезду Смерти. У Чуи, увы, нет ни плакатов, ни Звезды Смерти, ни подружки, за которой с замиранием сердца ухлёстывал бы в школе. У него только скучная мебель в скучной квартире и несостоявшаяся любовь, по дороге сюда норовившая выскочить из машины под предлогом дешёвого стремления к самой бездарной смерти.       «Я хочу, чтобы мои кишки проехали пару сотен метров на колёсах».       Вот что Дазай сказал с неподдельной грустью, когда Чуя умудрился вовремя схватить его под руку.       И не ясно, то ли это его старая философия, то ли новый виток какой-то болезни, прогрессирующей на фоне увлечения препаратами и синтетикой, но в итоге из-за резкого незапланированного торможения они чуть не врезались в столб.       Чуя не то чтобы запаниковал. Вернее, ситуация оказалась чертовски стрессовой, но вот сам факт её возникновения — нисколько не удивительным. Трудно сказать, в какой именно кисель превратилось содержимое черепной коробки человека, который умудрился задолжать барыгам десять тысяч долларов. А если учесть и то, что Дазай никогда не был нормальным?       Остаётся только удивляться, как он вообще дожил до сегодняшнего дня.       Да и дожил ли? Может, кто-то просто натянул на себя его кожу, присвоил его имя, его историю, и...       Чуя вздрагивает и включает свет. Ему необходимо, прямо-таки до покалывания в кончиках пальцев, разглядеть Дазая. Он не успокоится, пока не убедится, что перед ним тот самый человек, которого он знал и ждал — Боже мой — несколько лет.       Дазай слабо жмурится от света, но бунтовать не начинает. Он стоит в центре гостиной. Потерянный и равнодушный, медленно уходящий из своего привычного мира-зазеркалья, он вновь встречает омерзительную ему реальность.       — Постой так, пожалуйста, — просит Чуя.       Дазай закатывает глаза, но ему слишком тяжело двигаться даже ради того, чтобы назло Чуе поменять позу. Буквально каждое физическое усилие по капле приближает ненавистную трезвость. Оно, хоть и незначительно, разгоняет кровь в холодных конечностях, запускает замедленные процессы и ускоряет наступление непобедимой слабости и ощущения, будто через поры наружу выливается целая цистерна химикатов. Липкий пот и запах, который потом преследует целыми днями, — вот и всё, что остаётся от дрянной зависимости. Не говоря уже о травме, которую ничем не залечить.       Оно того стоило?       Отличия колоссальны, но при этом абсолютно закономерны. Астеничное телосложение стало болезненной худобой, а правильные черты лица — маской с эффектом зловещей долины. И множество татуировок. Множество. На руках, от самых костяшек пальцев и до локтей, они перекрывают друг друга, будто Дазай так и не смог определиться с тем, что же ему всё-таки выбрать: пару надписей или полноценный рисунок, прямые линии абстрактной геометрии или закруглённые очертания банальных олдскульных роз.       Это то, что Чуя назвал бы работой пьяного мастера, и даже не одного, а сразу десяти — где-нибудь на сходке татуировщиков-алкоголиков, резко вышедших из завязки.       Дазай замечает направление чужого взгляда и кривит бледные губы в усмешке.       — Не спрашивай, какой тут смысл, — он демонстрирует обе руки. — Его нет. Вообще. Мне нравится сам процесс. Кожу не стоит беречь. Всем срать, в каком виде ты ляжешь в гроб.       Чуя не возражает, хотя, на самом деле, разница есть. Она видна в более контрастных случаях. Например, хоронить человека, которому выстрелили в лицо, куда сложнее, чем счастливчика, у которого лицо на месте. В отношении татуировок Дазай прав — на них всем срать.       Чуе тоже.       Хотя надпись «cut here» над пунктирной линией на шее — тот ещё неудачный прикол.       Ни один работодатель не оценит по достоинству. Впрочем... Чуя с горечью напоминает себе о том, что с такими правильными и стандартными мыслями они оба безнадёжно опоздали. При всём желании верить в лучшее сложно представить Дазая где-нибудь в офисе с благодатным графиком в восемь часов, с быстрыми ланчами и небольшими переработками приличия ради.       Возможно, с самого начала, с крошечной точки в пустоте, пустившей от себя длинный луч, это всё было не для него. Возможно, у него какое-то другое предназначение. Но оно в любом случае должно быть, это самое предназначение. Хоть какое-то. Пожалуйста.       Дазай снимает ещё один неудобный вопрос раньше, чем Чуя успевает его задать, и в этом видится некое подобие сострадания.       — Если ты ждёшь какой-то истории, то её здесь нет, — произносит Дазай и тяжело опускается в угол дивана. — Я просто делаю музыку, получаю какие-то деньги с площадок и стараюсь не покончить с собой.       — Сегодня ты явно не старался. Не знаю, можно ли это считать успехом.       — Считай чем угодно. Суть в том, что я не хочу говорить. И мне не нужен друг. Меня устраивает всё.       Чуе знаком не только этот тон, полный показного самоотречения, но и сами слова. Откуда-то он их один в один помнит. Обстоятельства могли значительно отличаться, и всё же... нужна сигарета. Много сигарет. Пока башка не заболит от одной дозы никотина за другой.       — Тогда я не стану тебе другом, — Чуя жмёт плечами.       — Отлично. Но как мне назвать человека, который посреди ночи тащит к себе домой нарка и смотрит на него так, словно сейчас разрыдается?       Очень удобный вопрос. На него, к счастью, не нужно отвечать серьёзно. И смотреть на Дазая больше не нужно. Он слишком хорошо чувствует эту брешь.       — Назови его гуманным придурком, который считает любую жизнь ценной, — бросает Чуя и уходит на кухню, где должна быть как минимум одна целая пачка сигарет. Он точно покупал утром две. Одна выпала из кармана в грёбаном клубе. Другая — где-то здесь.       (Не)смешно, конечно, говорить о ценности любой жизни.       — Чуя... — тихо доносится из гостиной.       — Что?       — Как гуманный придурок, ты веришь, что у каждого есть второй шанс?       Чуя выдыхает. Эта непоследовательность выбивает его из колеи. Он понятия не имеет, как общаться с людьми, у которых своя особая диета в десять тысяч баксов. Он понятия не имеет, что с ними происходит и через какую чудовищную призму они смотрят на этот покорёженный мир, едва-едва высовывая нос из своих квартир лишь затем, чтобы отправиться в очередное сюрреалистичное путешествие по самым уродливым кварталам. Нет, разумеется, не нужно быть специалистом, чтобы понимать, что они находятся исключительно в заднице, но...       Все эти анорексичные мальчики и девочки со страшными глазами с едва-едва заметной радужкой всегда были так далеко от Чуи. Ночами он проезжал мимо них, сидящих на крыльце какого-нибудь заведения. Даже не приглядывался к ним. Отбросы как отбросы. Всё.       Дазай чудовищно похож на них.       Чуя не уверен, что говорит правду, но правда — штука относительная, а потому нет ничего страшного в том, чтобы выбрать одну из них.       — Да. И третий шанс. Иногда — четвёртый.       Чуя возвращается в гостиную с пачкой сигарет и садится на тот же диван. В качестве пепельницы ему подворачивается стоящая на подоконнике кружка с недопитым кофе. Он берёт её к себе, ставит между ног и принимается раздирать обёртку пачки. Как назло — короткие ногти скользят по ней, и бестолковая возня с шуршанием делает паузу ещё более неловкой.       — Как интересно, — отстранённо произносит Дазай, укладываясь затылком на высокую спинку дивана. — Почему тогда столько людей не справились?       — Потому что обосраться гораздо легче, чем принять ответственность за себя.       — Ты совсем не изменился, — мягко перебивает Дазай и приподнимает бровь. — Ты до сих пор веришь, что всё зависит от нас?       — Возможно.       — Расскажешь, как оказался в клубе? — Дазай спрашивает будто нехотя, но Чуя и эту манеру знает как свою собственную. Эта напускная скука раздражала его в школьные и университетские годы. Раздражала до безумия.       — Тебя искал, — отмахивается Чуя, потому что момент для романтичного признания («Дорогой, я вышибаю долги, когда меня попросят») явно не настал. И не настанет.       — Ладно, — Дазай наконец-то забирается на диван с ногами и ставит подбородок на колени, и это выглядит так по-домашнему, что у Чуи в горле начинает пересыхать от безуспешной попытки дышать ровнее.       Дазай — призрак. Призрак прошлого, от которого никуда не деться. Призрак будущего, которое уже не наступит. Призрак настоящего, взятого откуда-то из параллельных миров, где они сидят точно так же, но говорят не о бездарно просранной жизни, а о новом фильме, который посмотрели вместе, или о начальнике с явным первым местом в номинации «Кретин года».       Чуе хочется поскорее отпустить всё это. И он старается, действительно старается, убеждая себя, что Дазай — крошечная часть неинтересной блеклой картинки, которую он разглядывал тысячи раз. Невозможно абстрагироваться.       Этот ужасный крах.       Эта бессмысленная потеря.       И вновь они безошибочно точно всеми своими разрозненными краями соединяются в одном человеке.       — Ты мне не очень-то рад, верно? — Дазай смахивает с лица выбившуюся прядь и заправляет её за ухо, на котором Чуя замечает несколько маленьких серёжек из какого-то тусклого металла.       — Как думаешь, какова причина?       — Не берусь утверждать, — Дазай принимается по очереди трогать серёжки, прокручивая их между пальцев, — но когда-то я разбил тебе сердце. Давно.       Ты продолжаешь это делать.       — Ты преувеличиваешь, — напропалую врёт Чуя, пытаясь сохранить лицо. — То есть, да, ты мне нравился, но «разбитое сердце» — слишком громко сказано.       Чуя мечтает, чтобы всё было именно так, как он сказал.       — Я предложил тебе трахнуть меня за дозу, — будничным тоном сообщает Дазай, словно на тот случай, если Чуя вдруг забыл. — У тебя на лице было написано, что тебе проще член бантиком завязать, чем сделать это. Почему?       И правда, почему?       — Слишком неожиданное предложение.       — Ну да, — Дазай кивает, — на твоём месте я бы тоже не решился засовывать в кого-то вроде меня. Хотя, нет. Мне-то плевать, отвалится ли хер от какой-нибудь заразы.       Чуя невольно кривится. Эти разговоры отдают таким лютым дерьмищем, что хочется пойти и кожу с себя содрать в попытках отмыться. Наверняка и этого не хватит.       Щёлкнув подыхающей зажигалкой несколько раз, Чуя закуривает. Ему откровенно срать, что там указано в контракте об аренде. Он выплатит штраф, если владелец квартиры при ближайшем своём визите учует запах табака от дивана. Он выплатит хоть десять штрафов. Без сигареты его попросту разорвёт.       — Тебе неприятно, — Дазай отстаёт от своих серёжек и переключается на концы волос. — Почему тебе так неприятно? Объясни мне, откуда столько отвращения к тому, что я говорю? Разве тебе не всё равно, что я...       Чуя задерживает в лёгких дым и через несколько секунд выдыхает.       Честное слово, лучше бы перестал дышать.       — Мне неприятно, — цедит Чуя, — потому что всё это грёбаное время я думал о том, где ты и как ты. Так было и раньше. Я постоянно, мать твою, думал о тебе: сначала о том, как тебя ненавижу, а потом о том, как бы я хотел хоть чуточку места в твоём поехавшем мире. Но для меня его не было, верно? Только саморазрушение и вся эта херня, в которую ты заставил себя поверить. Твоё вечное «Посмотрите, я так отличаюсь от вас»...       — Мне было одиноко.       Голос Дазая звучит глухо и абсолютно искренне.       — Мне всегда было одиноко, Чуя. И ты был тем, кто мог бы меня понять.       Груз слишком тяжёл для того, чтобы тащить его дальше. Сотни одинаковых дней в школе. Сотни дней в университете. Тысячи дней слепоты и упущенных возможностей. Вся жизнь — мозаика, в которой не хватает деталей. Не получается собрать. Постоянно приходится довольствоваться половиной картины. Из этой половины — ещё четверть неправильная, из насильно втиснутых кусочков, совсем не подходящих по форме.       Чрезмерно задумчивый ребёнок когда-то пошёл не той дорогой. Ему никто не сказал, что дорога — безумно длинная, трудная и порой страшная, и что по ней не обязательно идти одному.       Чую раздирает бешенство от бессилия. Без разницы, какие решения он принимал. Главное, что все они оказались неправильными. Не предотвратили. Не спасли.       — Мог бы, и что дальше? Стал бы ты от этого ближе ко мне? Пустил бы меня к себе? Мне нужно было на части разорваться, чтобы ты хоть что-то заметил? Хорошо, если бы я тогда знал, я бы и разорвался, и что угодно сделал бы.       Чуя не замечает, как крошечный уголёк падает на диван и тлеет. Он не успевает накрыть его ладонью раньше, чем на ткани остаётся небольшое тёмное пятно. Его взгляд намертво прикован к Дазаю, занявшему (бес)проигрышное положение центра, к которому стремится абсолютно всё. Мир сужается до белого пятна, в которое сквозь солёную муть на глазах превращается лицо Дазая.       Наверное, Чуе кажется, но и глаза Дазая — мокрые.       Тонкая рука, как попало забитая чернилами, тянется вперёд и неуверенно находит руку Чуи.       — Теперь ты знаешь.       Чужие холодные пальцы смыкаются вокруг запястья Чуи.       Всё могло быть иначе, если бы только Чуя старался больше, если бы он оказался в нужное время в нужном месте, если бы... сотни "если бы" дают отчётливо понять, что иная судьба — какая-то фантастическая лотерея, шанс в которой — один к миллиону.       Дазай двигается ближе и устало клонит голову к чужому плечу. От него по-прежнему пахнет химией, и будет пахнуть ею следующие дни, но с такого близкого расстояния Чуя ощущает нечто ещё, слабое и очень знакомое, затерянное в потоках безвозвратно ушедшего времени.       Всё становится отдалённым и незначительным. Чуя закрывает глаза. Так, вслепую, он видит и осознаёт гораздо больше, чем когда-либо. Ему действительно хочется верить во вторую попытку, даже если целиком и полностью она зависит от Дазая. И ровно в той же степени ему хочется обойтись без обещаний. Уж это он за жизнь усвоил.       — Я понятия не имею, что мне делать, — едва слышно произносит Дазай.       — Я тоже. Но это не значит, что бездействие — лучший выход.       — Зависит от того, что ты считаешь выходом.       — Я уже ничего не считаю, но знаю, что ты можешь остаться. Я не против.       — Посмотрим, — уклончиво отвечает Дазай, и Чуя осознаёт, что в очередной раз ему придётся быть одиноким. Возможно, одиноким с кем-то другим. Не сейчас и даже не через год, но однажды — точно.       Вся сраная жизнь, полная бессмысленного ожидания. Всё равно что купить дом и жить в нём, как все живут, но с одним небольшим различием — от оставленной приоткрытой двери всегда будет тянуть холодом.       Чуя почти не надеялся, что выйдет как-то иначе. Под утро, после оглушающей тишины в темноте, он медленно везёт Дазая домой. Солнце только-только начинает подниматься, и на улице слишком холодно для футболки, но в конце маршрута Чуя зачем-то выходит из машины следом за Дазаем. Его ведь явно не позовут на чай, и всё же подсознательно он чего-то ждёт.       Чуя чувствовал бы себя полным идиотом, если бы мог почувствовать что-то, кроме тупой ноющей боли.       — Мне туда, — Дазай указывает пальцем на один из стандартных многоквартирных домов с рваными отблесками рассвета в окнах.       Чуя кивает. У него от недосыпа болит голова, а в глазах — песок, но ничто из этого не может сравниться с ощущением фатальной потери.       — Ещё встретимся, — говорит Дазай, но Чуя не особенно верит этим словам.       — Конечно, — приходится подыгрывать, чтобы не свихнуться и не сделать что-нибудь ужасное вроде просьб передумать и поехать обратно.       Дазай вымученно улыбается и, зябко ёжась, скрещивает руки на груди. Он, скорее всего, уже привык к тому, что в этом изнурённом теле согреться трудно.       — Есть одна вещь, — Чуя запинается неловко. — Я знаю, что ты кое-кому должен... не попадайся им.       Чуе предстоит решить этот вопрос с шавкой Фицджеральда. Благо, решение предельно простое и лежит на поверхности. Нужно просто сказать, что долг никто не выплатит, но и остальным будет неповадно делать то же самое, что и Дазай. Такой итог вполне удовлетворит всех. В конце концов, кто в здравом уме станет ожидать от нарка возврата десяти тысяч долларов?       Правда, есть одна загвоздка.       Чтобы отговорка сработала, Дазаю действительно нужно пропасть с радаров, а значит — завязать. Вновь всё зависит лишь от него.       — Хорошо. Ничего, если я не спрошу, почему ты в курсе этого дерьма?       — Да. Так сойдёт, — Чуя закуривает последнюю на сегодня сигарету. Ещё одна после этой, и его по-настоящему затошнит.       — Я пойду, — зачем-то предупреждает Дазай и медленно разворачивается.       Чуя провожает его долгим взглядом. Он не уверен, хочет ли догнать. Наверное, так лучше и безопаснее. Наверное, в том и заключается замысел безумной вселенной, чтобы в кой-то веки Чуя сумел застать конец дурацкой истории и похоронить её внутри себя.       Та самая открытая дверь в доме.       Если всё пойдёт нормально, то когда-нибудь он и её сумеет закрыть.       Пора смириться.       Чуя не дожидается, пока Дазай скроется из виду. Он садится обратно в машину и аккуратно выезжает к дороге. Главное — не оборачиваться. Так останутся хоть какие-то шансы не зарыдать как ребёнок, — громко и безутешно.       Оставление в опасности — вот, что это такое. Но у Дазая только два пути, и Чуя не верит, что тот выберет путь спасения. Это всегда было не для него.       Дома Чую ждёт кружка, заполненная окурками, и табачная вонь. Он и сам наверняка пахнет так же. Грязные вещи, пропитанные дымом, летят в машинку, а сам Чуя — в душ. Он старательно убеждает себя, что ничего не изменилось, и ложится в постель.       Заснуть тяжело. Чуя долго ворочается, долго ищет удобное положение, но перевозбуждённая нервная система напрочь отказывается сбавлять обороты. Если что, он буквально не спас Дазая. Рано или поздно тот умрёт. И хорошо, если бы это случилось в ближайшие пару лет, пока Дазай окончательно не потерял разум и не начал жить на грёбаных притонах.       Вокруг становится пусто и тихо. На комнату обрушивается мёртвая тишина, сквозь которую вдруг прорезается тиканье настенных часов. Ровно в шесть утра Чуя начинает рыдать так, как даже в детстве не рыдал. Он глушит себя, вжимаясь лицом в подушку, и твёрдо осознаёт лишь одно: это — похороны.       Жизнь продолжается.       Чуя избегает тёмных кварталов, в которых торгуют убойным дерьмом, и вообще старается не приглядываться к людям на улицах.       Всё, что ему нужно, — забыть.       Так проходит целый месяц. Чуя решает бросить курить и заодно начать тщательнее следить за собой. Для этого он проходит всякие обследования, покупает какие-то витамины, которые рекомендует ему врач, и даже соблюдает определённый режим дня. Терапевты чуть ли не рукоплещут, мол, надо же, какое здоровье. Чуя, разумеется, не говорит им о том, как в недавнем прошлом налегал на алкоголь. Незачем портить впечатление.       У него же вот, полная забота о себе и никакой де(кон)струкции.       С утра — полноценный завтрак вместо сигареты. Ближе к обеду — пробежка. После — бестолковая возня по дому и походы то в кино, то на выставки. Вечером же или тренажёрка, или очередная книга, хоть он больше не понимает, почему так любил читать.       Книги, которые нравились раньше, кажутся бессмысленными. В них нет ничего, кроме некого идеального вакуумного мира, в котором даже страдания выглядят логично и красиво. И это при том условии, что в реальной жизни обычно хрен разберёшь, из-за чего именно мучаешься и не спишь ночами.       Тем не менее, это неплохой способ скоротать время перед отбоем. Кровать теперь тоже по расписанию. В одиннадцать уже нужно быть в ней (и хрен с тем, что до двух ночи всё равно не заснуть).       Даты сменяют друг друга.       Так проходит и второй месяц.       Чуя держится молодцом.       И плевать, что иногда просыпаться не хочется, потому что во сне видел Дазая.       И плевать даже на то, что тот самый концерт, судя по информации на сайте организатора, был отменён без объяснения причин, но зато с возвратом денег за купленные билеты. Чуя пытается заменить мысли об этом физическими нагрузками, и нагрузки дают свои результаты — он выглядит лучше, чем когда-либо, но сейчас ему это не нужно.       В один из вечеров, когда после зала мышцы ноют особенно неприятно, Чуя еле-еле затаскивается домой. Он толком не успевает добраться до дивана, как в дверь кто-то звонит. Звонит не очень настойчиво — так, скорее, ради возможности уйти, если вдруг что, но Чуя возвращается к двери и открывает её, будучи уверенным, что это приехал его ужин из маленького ресторанчика неподалёку (никаких больше забегаловок с бумажными пакетами).       Замок щёлкает, дверь издаёт тихий скрип, и Чуя роняет на пол полотенце, которым только что вытирал лицо.       На пороге стоит Дазай. Всё такой же худой и бледный, но живым блеском в глазах и робкой улыбкой.       — Привет, — говорит он неожиданно мягко. — Ты как-то сказал, что я могу остаться у тебя. Всё в силе?       Чуя теперь знает, что это такое — потерять дар речи. Он лишь отходит в сторону, пропуская Дазая, и наступает на несчастное полотенце. Тут же он замечает небольшую сумку, которую Дазай несёт в левой руке.       — Не бойся. Я прямиком из реабилитационного центра, так что не думаю, что окажусь проблемным. Мне нужно немного времени, чтобы подыскать новую квартиру. От своей я отказался, когда... уехал.       Чуя слушает вполуха. Как ни силится — не может сосредоточиться на чужих словах. Всё, что он понимает, — Дазай прошёл какой-то курс в лечебнице, и этого достаточно, чтобы больше ни о чём не спрашивать.       Запоздало встрепенувшись, Чуя всё же отвечает:       — Будь как дома. Оставайся столько, сколько нужно.       Чуя вновь умоляет себя ни на что не надеяться.       Дазай же дарит очередную неуверенную улыбку, так не похожую на все остальные, и проходит в гостиную.