fuckboy

Stick that needle in my eye, just lost my piece of mind

I'm not evil by design, but I feel dead at times

      Дазай уже полтора года чист.       Он отмечает двадцать четвёртый день рождения и говорит, что хочет прожить ещё столько же, а потом — в два раза больше. Если повезёт, если хватит здоровья и сил, — встретить смерть на побережье в пепельно-седые сто, беззастенчиво травя молодым байки о бурной молодости. Ему и сейчас есть что рассказать, но как-то совсем не солидно пускаться в ностальгию, едва-едва разменяв третий десяток.       — Езжай на Окинаву, — по-доброму советует Чуя и треплет Дазая по жёстким выкрашенным волосам (невесть что, но пойдёт). — Там до сотни дожить — как нехер делать.       Естественно, впереди никакой Окинавы с её курортами и чистыми, стерильными пляжами, достойными глянцевитости почтовых открыток. Вместо этого — полноценный тур по Японии, куда Дазай уезжает со своим новым менеджером и двумя полуконтуженными звукарями. Всё, разумеется, под контрактом. Условия такие, что Чуя каждый раз, как и сейчас, спрашивает:       — Почему они ещё не заглянули тебе в задницу? Вдруг ты там прячешь контракт с другим лейблом?       — В моём случае — какое-нибудь неизданное дерьмо, которое я без них даже выкладывать не могу.       — Ты осознаёшь, как звучит фраза «неизданное дерьмо», когда я говорю о ковырянии в очке?       — Кто о чём, а ты — об очке.       Усталое лицо Дазая мелькает на экране телефона. Сраный звук видеосвязи не способен передать тот песок, который скрежещет в коротком смешке. Чуе не ясно: то ли тоже смеяться, то ли съехать на другую тему. Он выбирает первое, хотя не очень-то получается.       — Сам понимаешь, давно твоё не видел.       Укоризненное молчание в сочетании с таким же укоризненным взглядом и затем американизированное «эу» черлидерши из бюджетного кинца начала нулевых — всё равно что самый язвительный, самый желчный ответ. Чем-чем, а мимикой Дазай владеет мастерски. Подтверждение тому — девочки-фанатки, безостановочно постящие в своих соцсетях каждую, сука, гримасу, скорченную Дазаем перед камерами. И всё так преувеличено и обаятельно, так уверенно и беззастенчиво, что даже естественно.       Редкий случай, но Чуя согласен. Это — ёбаная будущая икона. Лицо, которое будет стоить миллионы. И похуй, с музыкой или без. Дазай вообще может рта не открывать на концертах. Люди всё равно заплатят за вход.       Харизма — твёрдая половина успеха.       У Дазая она есть. Просто дьявольская. Всё остальное — вопрос времени.       И выживания.       — Я вообще-то позвонил на отель жаловаться, а не слушать твои озабоченные шутейки, — Дазай шуршит пачкой чипсов, пытаясь открыть её. — Тут, блять, кондёр не работает. И еда — как будто кто-то уже съел её и выблевал обратно.       У Дазая на ребре ладони — чёрная надпись «I don't give a fuck». Он тычет ею в камеру, закрывая мизинцем другой руки слово «don't».       — Завтра покажу то же самое менеджеру, — поясняет Дазай, убирая руку. — Пусть хоть сам за едой бегает, но я это жрать не могу. Отвратительно. И вишенка на торте — я сплю по четыре часа в сутки, потому что он выбирает самые конченые отели.       Чуя вопросительно вскидывает бровь.       — Ну, знаешь, то кондёры, то шумно, то ещё какая дрянь.       Чуе на долю секунды даже немного совестно за то, что прямо сейчас он вещает из своей сверхудобной кровати. Подушка, к которой он почти прирос, предательски лезет углом в кадр.       — Спроси сразу: когда в Штаты? — отшучивается Чуя. — Думаю, там на турах меньше жмотятся.       — Когда позовут, — Дазай смеётся. — Но у них там сцена большая, своих клоунов хватает, так что…       — Не страшно, — с комичной серьёзностью заверяет Чуя. — Срок жизни мало-мальски известного клауд-рэпера в Штатах — два-три года. Потом — передоз. В итоге всегда есть вакантные места.       Чуя такое видел в англоязычной новостной ленте. Один устроил пенную вечеринку: валялся в конвульсиях, пуская сопли и слюни, пока все снимали. Другого посадили за хранение и сбыт, а потом, после отсидки, застрелили на улице. Третий умер прямо в аэропорту (или что-то вроде того), недооценив силу медицинских наркотиков.       Дазая всё это вообще не смущает (что может смущать после того, как судорожно шарил по карманам в поисках хоть одной завалявшейся крошки?). Шутки про передоз — самые весёлые, самые оригинальные шутки. Каждый раз — как первый. С одной и той же можно до бесконечности надрывать живот. По крайней мере, так сам Дазай сказал, когда отходил первую сотню собраний анонимных наркоманов. У него, если что, есть целый браслет из разноцветных жетончиков, которые выдают за дни, недели и месяцы трезвости. Солидное достижение (и без шуток).       «Один день. Ты на правильном пути!».       «Семь дней. Не останавливайся!».       «Четырнадцать дней. Ты молодец!».       Походит на всякие мотивационные фразочки, щедро рассыпанные по интернету. Не хватает только какого-нибудь нарисованного пингвинчика или котика. На небольшом кусочке пластика для них попросту не хватает места.       — Мне немного не туда, — легко парирует Дазай, и Чуя наконец-то перестаёт думать о симпатичных «сувенирах» в обществе Анонимных Наркоманов. — В смысле, я не записал ни одного трека про «сук» и новенький «Бенц». Да и биты за тысячу баксов не покупал. Меня не возьмут.       — Ну и хер с ними, — Чуя давится зевком, печально взглянув на время. — Пойдём лучше спать. У меня ебало сейчас разорвётся.       — Мне некогда, — Дазай качает головой. — Ещё надо зайти к менеджеру. Он хочет показать каких-то ребят, с которыми мне обязательно нужно записаться.       — Что за ребята?       — Обычные распиздяи, которым нужен хороший продюсер. Мне вообще-то тоже нужен… эта мразь эксплуатирует меня.       — Ты ведь не взял на себя больше, чем можешь сделать? — настороженно уточняет Чуя.       Он знает одно: наркотики, как ничто иное, умеют ждать. С другой стороны, бегать от них всю жизнь — вовсе не значит выздороветь. Это значит лишь оттягивать момент и однажды сорваться с такой бешеной силой неутомимого суицидника, что все предыдущие похождения покажутся невинным детским утренником.       Просто на заметку.       У всех своя зона ответственности.       Пора бы перестать лезть в чужую.       — Если ты так беспокоишься, — от театральности не остаётся ни капли, — то я помню все заповеди с собраний. И я совсем не хочу умирать. И я люблю тебя.       Но любишь ли ты себя?       И знаешь ли, что на одной любви далеко не уехать?       В ад, впрочем, можно.       У Чуи нет сил вступать в полемику, потому что от этих трёх несчастных слов в груди всё тает. У всех свои слабости. У кого-то — химический делириий, у кого-то — пальцы, сомкнутые на чужом запястье. Каждый сходит с ума по-своему.       — Я тебя тоже, — Чуя не понимает, в какой момент его голос стал таким слабым и мягким. — И я просто спросил. Понимаешь? Ничего больше. Это твоя жизнь, а я хочу быть её частью.       Её лучшей частью.       — Ты уже её часть. И давай закончим с этим, пока я со всеми нашими разговорами не заработал себе диабет, — Дазай картинно морщится.       — Тогда… до завтра? — тянет Чуя, с каждой секундой словно всё крепче врастая в подушку.       — До сегодня. Два ночи.       Чуя не помнит, как окончательно прощается с Дазаем. Сон давит пуховым одеялом, и о стандартном бодром подъёме в восемь утра речи не идёт. С этим сраным туром Чуе постоянно приходится поступаться отлаженным режимом дня. Всё бы ничего, но чревато глюками. Сбитый график сна даёт свои плоды — Чуе кажется, что он просыпается на рассвете из-за нескольких коротких вибраций телефона под подушкой. Ему даже кажется, что он кое-как дотягивается до этой проклятой электронной занозы в заднице, чуть не ослепнув от яркости экрана, и видит несколько сообщений от Дазая.       «Я сорвался».       «После тура сразу на реабилитацию».       «Прости».       «Но мне так хорошо».       «Я так счастлив».       И всё — провал.       Демоны, эти жуткие агенты паранойи, поднимают свои головы. Они умеют не только бешено реветь, захлёбываясь густой слюной, но и шептать. Последнее — самое страшное.       У них — некое древнее сознание. Чуя думает, что древнее. Люди понимали демонов, когда сами скакали вокруг жертвенных костров. Потом… потом — паскудница-цивилизация, все её очаровательные блага и металлический смех с грохотом миллиардов заводов. Запах пенициллина — запах спасения. Человеческая мать — мать-машина. Но до неё была другая. Была какая-то обозлённая первобытная зверюга, которую изгнали в небытие. Мать-машина с радостью переварила её, а взамен дала забвение. Так приятно чувствовать себя человеком гуманным, человеком разумным, но…       То звериное, что не удалось истребить индустриальными революциями и техническими прорывами, всё ещё живо в крови. Когда приходит сон, когда падают любовно выстроенные стены благочестия, наступает момент пограничья.       Кто-то зовёт это интуицией. Кто-то — мистическим опытом. Кто-то — прогнозированием. Кто-то — шизой.       Суть одна.       Чуе снится невесть что, приправленное языческими мотивами, и он без всяких фактов, без всяких доказательств, принимает на веру одну простую вещь: всё в дерьме. Ему кажется, что он — Дазай. Или, может быть, он в Дазае. Не в том смысле, в котором было бы просто и понятно. Наверное, что-то на уровне развитой эмпатии. Или желании обладать этой самой эмпатией.       Все страхи — в нескольких нечётких образах. Неужели мозг не способен на большее? Это и есть результат его дневной работы — высрать пару картинок?       Боже, как же жалко, блять, как же слабо и жалко.       Руки Чуи — руки Дазая, и в них проклятый пакетик. Шуршит так громко, что всем пора бы проснуться. Ну. Пожалуйста.       Шум резкого вдоха через одну ноздрю — ещё громче.       Где, мать его, ебучий менеджер? Это его задача — появляться только тогда, когда он никому не сдался?       Почему всем так похуй?       Почему люди улыбаются, когда не хотят?       Почему не улыбаются, когда хотят?       Почему нужно буквально умирать, чтобы нравиться им?       Почему мир — такое враждебное и поганое место?       Почему вдруг оказывается, что потерять всё — дело пяти секунд?       Боже, спаси и сохрани. Отдели снова свет от тьмы. Сделай, как уже делал.       Как же тошнит.       Свет появляется не сразу. Отнюдь не божественный, блеклый мирской, он пробивается откуда-то со стороны. Чуя первым делом рвётся проверить телефон. Там нет ни одного сообщения из тех, что он будто бы прочитал.       — Один — ноль, — с облегчением выдыхает Чуя, адресуя это своему издёрганному мозгу.       Ничего удивительного. Паранойя в чистом виде. Остаётся малодушно порадоваться и тут же загрузиться мыслями о том, сколько можно протянуть в таком водовороте отборного говна и не ебануться в край.       Прохладный душ не помогает. Чуя стойко морозится в кабине, вот вплоть до того, что нос начинает закладывать. Под барабанный бой пульса, он вываливается наружу. Хорошо бы не разбить себе башку, поскользнувшись на кафельном полу. А, может, лучше всё же разбить…       — Сука, хватит, — он одёргивает самого себя.       По старой привычке тянет закурить, но сигарет дома нет. Заначка Дазая — и та пустая. Его же, блять, две недели дома нет. Возможно, всё растащили сраные тараканы, которые вполне могли завестись среди коробок из-под еды, разбросанных в комнате Дазая.       Чуя хватается за эту идею с искренним рвением утопающего. Прибраться — самое то. Следующие пару часов он старательно выбрасывает весь мусор в большой мешок, не особенно парясь о сортировке. Следующая задача — подобрать с пола всякую мелочь вроде блокнотов и поломанных ручек.       Чуя, разумеется, порой приглядывается к страницам, исписанным практически нечитаемым почерком. Некоторые каракули он всё-таки расшифровывает и с нежным узнаванием находит в них части текстов уже выпущенных песен. Он явно не фанат всей этой пафосной хуйни, но в ней слишком много настоящего Дазая, поэтому — почти музейный экспонат, почти реликвия.       Отчего-то представляется телевизионная студия: до чёрта внимательные и учтивые ведущие, куча людей за кадром и сотни проводов, соединяющих один хитровыебанный аппарат с другим. Сидя в мягком гостевом кресле, Чуя показывает все эти блокноты так, чтобы камеры могли захватить и зафиксировать крупный план на помятых страницах.       Он был… совсем другим. Мы встретились ещё в детстве. У него были большие-большие глаза, и он стеснялся заговорить с кем-либо. Можете поверить, что он совсем не умел общаться с другими? Вот он, который чуть ли не в каждый объектив старался залезть…       У него было дикое отторжение реальности. Он хотел, чтобы его любили, но не понимал, что с этим делать. Наверное, считал, что если все его полюбят, то жизнь изменится. Реальность… вообще не умел принимать. Постоянно убегал от неё. Вы сами видели. Сценический образ, музыка, наркотики… это не он сам, но та его часть, которая хотя бы выдерживала контакт с миром.       Чуя, выйдя из сентиментального оцепенения, часто-часто моргает. Он действительно только что похоронил Дазая, представив себя гостем на одном из тех шоу, куда приглашают семью и друзей скончавшихся знаменитостей? Су-ка.       Объективно — у них с Дазаем лучше не бывало.       У Чуи — отдельно — лучше не бывало.       И всё же есть на задворках что-то поразительно мрачное.       Взять хотя бы прошлое Чуи, его доходную работёнку на Фицджеральда. Почему бы копам однажды не заинтересоваться, кто грохнул несколько человек в подворотне? Или почему бы Фицджеральду не передумать? В конце концов, Фицджеральд был подозрительно мягок и позволил разорвать договор. Взамен Чуе пришлось взять какую-то формальную должность в его офисе, тем самым пообещав оставаться в поле зрения. Прийти раз в месяц и отметиться — как нехуй делать.       Куда сложнее не думать о том, что рано или поздно придётся вернуться назад.       Куда сложнее просто не думать.       Звонки Дазая становятся всё реже, но и чёртов тур подходит к концу.       Дазай должен вернуться уже завтра, и Чуе откровенно нечего делать. Он по сотне раз проверяет телефон и в конце дня получает сообщение: «Прости, нужно задержаться ещё на день». Чуя чуть ли не воет от возмущения. По крайней мере, по такому поводу можно было бы и позвонить.       Он звонит сам, но приходит в бешенство на третьей попытке.       А утром узнаёт не от Дазая, но от аккаунтов в сетях, что у него — новый контракт с другим лейблом. Есть даже короткое видео из какой-то студии (судя по геометке — в Токио). На этом видео Дазай ставит размашистую подпись на бумаге и говорит, что счастлив работать с такой крутой командой. Под конец он строит забавную физиономию, показывает проколотый язык зрителям и принимает из чьих-то рук свою копию договора.       Чуя в недоумении лезет на страницы самого лейбла. И правда. У них целых два поста о том, что сегодня они полностью выкупили контракт этого многообещающего засранца. Так и написано. К посту — фотография за общим столом с какими-то татуированными ребятами (боже, блять, Дазай на их фоне — просто скромная монашка).       Чуя заглядывает и на страницу старого лейбла. Там пост только один, и он о том, что контракт с одним из их музыкантов был расторгнут по обоюдному согласию. Всё как надо — с выплатой неустойки и сохранением прав на некоторые треки (список которых, конечно же, можно найти на сайте лейбла). Ни фотографии. Нихуя.       Чуя коротко присвистывает.       — Да ты с ума сошёл, — бормочет он, — хоть бы, блять, сказал… кто ж проворачивает такие сделки за сутки?       Чуя не успевает разогнаться в своих размышлениях о том, как это вышло. Телефон яростно вибрирует, заставляя журнальный столик дребезжать. Чуя отвечает мгновенно.       — Ты что там творишь? — выпаливает он. — И ни слова не сказал, говнюк!       Видеосвязь подрубается не сразу. Экран сначала гаснет, потом загорается снова, и Чуя видит Дазая в очередном номере отеля.       — О, — Чуя выдыхает, — значит, они не держат тебя в подвале.       Дазай смеётся.       — И даже документы не забрали. Но копии сняли, чтобы понабрать кредитов.       — Ты мне объясни, каким образом. Я не понимаю.       — Я тоже, — Дазай будто бы издевается.       — Выкладывай всё, пока я не сдох, — Чую действительно долбит от любопытства. — Не тяни. Потом нашутишься.       — Да я сам не в курсе, — нарочито медленно тянет Дазай.       — Я тебя дома отхуярю мокрым полотенцем и никто тебе не поверит…       — Ладно-ладно, — Дазай набирает побольше воздуха в лёгкие. — Они связались со мной и сказали, что выкупят мой контракт. Я сам бы хер дёрнулся, там же неустойка… они были на моих концертах и решили, что нам стоит работать вместе. Условий у них, конечно, пиздец, но я могу не проводить весь тур с ними, могу уезжать домой, если Токио совсем рядом… — он так тараторит, что Чуя не разбирает и половины услышанного. — И правда, на кой чёрт мне сидеть в отеле, если тут пути — час на машине?       — А они знают, что у тебя были проблемы? — Чуя не хочет поднимать эту тему, но, возможно, лучше сразу звонить Фицджеральду и просить у него хороших юристов.       — Да, они говорили с прошлым менеджментом, — Дазай продолжает частить, — но им насрать. Они сказали, мы сделаем столько денег, что все нынешние риски — ничтожная сумма.       — С каких пор тебя так волнуют деньги? — Чуя не верит ушам.       — С тех самых пор, как хорошие звукари начали просить целое состояние. С бывшим контрактом я не мог оплатить всё это дерьмо. Приходилось постоянно искать каких-то припёзднутых доморощенных гениев.       Логично.       Больше денег — больше возможностей.       Но почему раньше Дазай ни слова об этом не говорил?       По спине пробегают какие-то нехорошие мурашки, прямо-таки бешеные, и Чуя невольно вспоминает свою странную спонтанную фантазию о посмертных шоу.       — Пообещай мне, что всё именно так, как ты сказал, — твёрдо произносит Чуя. — Ведь так?       Дазай, будто замешкавшись, кивает, и всего через мгновение продолжает безустанно трепаться о своих планах на будущее.       Дазай устало бросает рюкзак в прихожей и крепко обнимает Чую.       — Ну всё, дома, — сообщает он так, словно Чуя не в курсе. — Наконец-то.       — Наконец-то, — вторит Чуя.       В квартире пахнет свежесваренным кофе и чересчур жарким, добела раскалённым летом. Кондёр работает так, что, кажется, вот-вот взорвётся. По полу мягкими лапами едва слышно топает пушистая кошка, буквально вчера подобранная Чуей на улице. Она нахально подходит к Дазаю (слишком уж храбрая для бездомыша), садится у его ног и принюхивается. Очевидно, что-то ей не нравится, и она так же нахально уходит обратно, безошибочно определяя для себя место, в котором прохладнее всего.       — Вот так номер, — Дазай вскидывает бровь.       — Ну не всё же тебе забывать поделиться новостями, — парирует Чуя.       — Давай я сейчас выйду в магазин где-нибудь на полчаса, а ты ещё собаку притащишь.       — В договоре аренды есть запрет на собак. А вот про кошек — ни слова.       Дазай внимательно присматривается к Чуе, силясь понять, шутит ли он.       Чуя отвечает таким же настороженным взглядом.       Равномерный гул кондёра прерывается затяжным гортанным «мяу».       Чуя сдаётся первым. Он целует Дазая и за руки тянет на кухню. Есть в такую погоду не хочется, но Дазай не сопротивляется и садится на знакомый поломанный (а оттого пошатывающийся) табурет. Куда, блять, этот несчастный только не влетал — и в пол, и в стену, и в другой табурет.       То же самое с Дазаем. С размаху влетал и в полное дерьмо, и в безнадёгу, и…       — Я подзаебался, — Дазай запускает пальцы в волосы и убирает их с лица.       Чуя сочувственно кивает.       — Отдохнёшь месяц-другой…       — Два дня, — осторожно перебивает Дазай. — В понедельник надо быть в студии.       — Чего, блять?       — Ну, большинство моих треков — у прошлого лейбла. Продавать нечего. Надо быстрее что-то сделать.       — А не пойти бы им нахуй?       Дазай закатывает глаза.       — Давай о чём-нибудь другом. Потом поорёшь.       Во взгляде — такая уязвимость и усталость, что Чуе приходится согласиться. Вместо того, чтобы всеми словами крыть новых благодетелей, он рассказывает о кошке. Зовут — Кошка, но она явно готова рассмотреть другие варианты. Сидела в кустах, высунув язык, и прямо-таки просила её забрать.       — Так и сказала, — Чуя кивает на донельзя важную Кошку, сидящую на полу в прихожей. — Автограф хотела твой, чтобы продать потом и обеспечить себя жратвой.       Дазай добродушно смеётся. Ей-богу, Чуя и клоуном готов побыть, чтобы подольше смотреть на эту улыбку.       Вдруг Дазай меняется в лице.       — Ты посмотри! — он подрывается с табурета. — Она походу на мой рюкзак ссыт!       И он прав. Кошка неторопливо заканчивает своё чёрное дело, глядя на приближающегося к ней Дазая, и прямо при нём начинает топтаться по рюкзаку. Когти несколько раз скребут по грубой ткани, и с потрясающим достоинством животина уходит в ванную.              — Так и знал! — Дазай подбирает рюкзак, подцепив его указательным пальцем за одну лямку.       Чуя искренне старается не ржать в голос, но от этого ему только жарче становится. Его прорывает так, что Дазай, замерший в недоумении, даже забывает о гневном желании обоссать кошку в ответ.       — Ты ебанулся? Она мне рюкзак загадила!       — Попрошу, не загадила, а… — Чуя не может закончить фразу.       — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда она пометит всю твою обувь, — Дазай шипит не хуже кошки, которую ему так хочется ткнуть мордой в её же подлянку.       — Всё-всё, — Чуя еле-еле переводит дыхание. — Выгребай из рюкзака вещи и закидывай в стиралку.       Дазай колеблется буквально несколько секунд, а потом, горестно заявив, что вещам всё равно пиздец, подходит к открытому балкону и выкидывает с него рюкзак. Чуе кажется, что он слышит, как его собственная челюсть падает на пол.       — Ты что творишь? — ошалело спрашивает он.       — Выбрасываю мусор, — зло отрезает Дазай и с грохотом закрывает балкон.       Вид у него такой, словно он в помойку закинул несколько тысяч баксов. Чуя не врубается: ему вот сейчас за рюкзаком бежать или сделать вид, что ничего не случилось. Мрачный взгляд Дазая безапелляционно склоняет его ко второму.       — Похуй, — резюмирует Дазай. — Новый куплю. И шмотки тоже.       — Ты в своих турах озверином питаешься? Поэтому жалуешься, что еда — говно?       Надо просто свести всё к шутке. Надо просто…       — Да, — Дазай неожиданно смягчается. — Извини за это всё. Реально сил нет. И так домой хотелось, что…       — Понял-понял, — Чуя в примирительном жесте протягивает Дазаю обе руки.       Рюкзак с балкона — по-прежнему лучше и проще, чем грёбаные табуреты — по всей квартире.       Два дня пролетают так быстро, что Чуя не успевает понять, что они всё-таки были.       Они — он и Дазай.       Единственное, что подкрепляет сумбурные воспоминания — засосы по всему телу и боль в спине.       Он так усердно трахал Дазая, что чуть не надорвал поясницу.       Что ж, бывает.       В понедельник Дазай уматывает в студию — без завтрака, но с новым рюкзаком. Он коротко целует Чую у входной двери и пулей вылетает наружу, бормоча что-то о штрафах за опоздания.       — Счастливого рабства! — язвительно кричит Чуя вслед, но слышит это только пожилая женщина, по лестнице поднимающаяся на этаж. Она озадаченно поправляет очки, вглядываясь в фигуру Чуи, и презрительно хмыкает.       Разумеется, в её век (примерно девятнадцатый) молодёжь была совсем другая. Она и чихнуть не смела при старших. А тут, надо же, разорался, гад бесстыжий.       Чуя хлопает дверью и снова остаётся один. Сегодня у него сразу два собеседования, и одно из них — какое невиданное чудо! — по специальности. Диплом, с которого Чуя предусмотрительно сдул пыль, навевает массу воспоминаний. Не все из них приятные, но…       Многострадальную бумажку со всеми печатями приходится погладить утюгом, и она всё равно выглядит так, будто побывала даже не в одной заднице.       Наверное, именно об этом думает рекрутёр крошечного издательства, когда брезгливо раскрывает диплом на своём столе.       — Йокогама? — кисло переспрашивает он. — Знаете, нам нужно подумать…       Разумеется, Чуя не особенно надеется, что кто-то сходу даст ему приличную работу. В конце концов, чего стоит лишь тот факт, что после универа он целую кучу времени провёл без дела. Это серьёзно и весомо ровно настолько, что на лице рекрутёра сразу же читается презрительное: «Ты что, совсем еблан?».       — Сам еблан, — зачем-то отвечает Чуя, вернув напыщенному ублюдку в костюме колкий взгляд и выдернув из его рук своё сокровище. — Ну, то есть, ладно, я пошёл.       Выходя на улицу, Чуя представляет, с каким же возмущением высокомерный мудак будет рассказывать эту историю коллегам.       Что ж. По крайней мере, у них теперь есть тема для разговора.       Все эти поиски работы здорово действуют Чуе на нервы, но зато сейчас он понимает, как это — оказаться на японском рынке труда, который запросто пилит вчерашних студентов в труху. Именно этой радости жизни он лишился, когда вслед за Дазаем убежал из Йокогамы. Опять же — не зря.       Время идёт. Квалификации не прибавляется. Разрыв между текущей календарной датой и датой выпуска из университета всё растёт и растёт.       Чуя останавливается в ближайшем парке и понуро садится на лавку с теневой стороны. Был бы собой из прошлого — нещадно забухал бы. Его бы неделю потом искали.       Ответственность. Она, блять, такая. Принципиальная и деспотичная.       Чуя решает набрать Дазаю, но тот снова не отвечает. Что-то подсказывает Чуе, что с этим придётся смириться. Быть звездой — это ж не по вакансиям бегать.       Это серьёзная, мать её, задача.       Дазай суёт Чуе под нос какой-то журнал, и тот даже не успевает рассмотреть обложку.       — Да не тряси ты, — рыкает Чуя.       Присмотревшись, он присвистывает.       На обложке — самое потрясающее лицо, какое Дазай только мог выдать для камеры.       — С пивом потянет, — намеренно флегматично тянет Чуя.       — Пошёл ты, — Дазай больно тычет пальцем под рёбра.       — Да я про шмотки. Полный пиздец. Тебе кто такие дал?       — Это коллаборация с локальным дизайнером, — Дазай строит обиженную мину староголливудской дивы. — Похеру. На название смотри.       Название издания Чуе ни о чём не говорит. Он жалобно смотрит на Дазая в ожидании хоть какого-нибудь пояснения, но не выдерживает:       — Круто. Мне как-то рекомендовал этот журнал один друг. Сказал, тут лучшие объявления в разделе гей-знакомств для любителей садо-мазо.       Ещё чуть-чуть, и Дазай сможет закатить глаза так, что увидит собственный мозг. Правда, долго порицать чужое невежество он не намерен. Новостей слишком много, чтобы тратить время на картинное выражение недовольства.       — Попасть сюда — гарантированно продать любое дерьмо. Это авторитетные ребята. Мало кто знает, что они берут взятки от лейблов, но… в этом вся суть!       — Так твой лейбл заплатил?       — Ну да, — Дазай жмёт плечами. — Даже текст для интервью мне написали.       Чуя едва ли не давится чаем.       — А не похоже ли это на анальное рабство?       — Оно самое. Но потом, как всё раскрутится, они мне обещали полную творческую свободу. Нужно только добить определённую планку продаж. Ну, мне пока нечего продавать, но я готов выпустить первый альбом вообще в любом виде, лишь бы потом мне дали спокойно заниматься своими записями.       Отдаёт диким наебаловом, но Чуя со своими возмущениями не лезет, иначе опять окажется тем самым ебучим тираном, который никогда не поддержит.       Дазай сказал так на днях в самый разгар очередного спора из-за контракта. Если что, Чуя нашёл там пункт о том, что новый цвет волос — предмет соглашения между сторонами. Разумеется, он охуел так, что не сумел промолчать.       Ты бы лучше поддержал, а не желчь свою выплёскивал.       Типа мне оно нравится, да?       Я на пути к тому, чего всегда хотел. Кто говорил, что будет легко? И кто говорил, что мне сразу дадут всё?       Боже, ну хотя бы ты не еби мне мозг.              Просто, блять, скажи, что рад за меня.       — Рад за тебя, — Чуя натягивает улыбку. — Правда. Очень рад. Разве что я не разбираюсь во всём этом.       — А тебе и не надо, — мурлычет Дазай у самого уха. — Достаточно того, что ты меня поддерживаешь. Будь рядом, и я сделаю нас счастливыми.       Чуе такое направление определённо не нравится, но он делает вид, что всё понял верно, и открывает журнал на страницах с интервью Дазая. С первых строк — помои редкостные. Дазай бы такой сентиментальной хуйни сроду не сказал. Особенно вот о том, что ему есть дело до всех одиноких людей в мире. Ха-ха. Пиздец как смешно.       Чуя чувствует себя гостем, который давится абсолютно невкусным обедом, но из уважения к хозяину дома продолжает есть и нахваливать помои в своей тарелке.       — Мы будем счастливы, — повторяет Дазай, и аналогия с обедом кажется Чуе всё более реальной.       Чуя жопой чувствует что-то неладное, когда Дазай целый месяц пропадает в студии, приезжая домой лишь затем, чтобы поспать и укатить снова.       Живя в одной квартире, они почти не видятся.       Вернее, Чуя-то Дазая видит, но в основном — на экране и обложках таких же «неподкупных» изданий.       Дерьмом уже не просто попахивает, а буквально воняет по всем углам.       За тридцать дней — ни одного трека, только какие-то переиздания, и полное отсутствие Дазая во всём, что он делает. Вдобавок к этому — концерт в Токио, который заканчивается ором менеджеров за кулисами. Дазай, видите ли, отклонился от трек-листа и запросил у звукаря минус для одного из тех треков, что теперь принадлежат старому лейблу.       Кроме того, он мало улыбался и мало заигрывал, а публике такое не нравится.       Нужно всегда выглядеть так, как будто вся жизнь — картинка из богемного сериала про Калифорнию.       Чуя не поверил бы своим ушам, если бы сам в этот момент не был за кулисами.       Так он зарёкся ходить на эти блядушные шоу. Дазай тогда зарёкся тоже, но через пару часов ему прислали дату следующего концерта, и он вроде бы оттаял.       Прямо сейчас он сидит в студии в нескольких километрах от их дома и даёт очередное интервью. В этот раз его волнуют проблемы насилия, в том числе и сексуального. Кстати говоря, в Японии сексуальному насилию почти никто не подвергается. Особенно — мужчины. Это вообще за гранью фантастики. Тем не менее, людям не стоит скрывать, если они стали жертвами. Но лучше, конечно, трижды подумать перед тем, как рассказывать. Вдруг это всё-таки было не насилие, а некая незнакомая форма проявления чувств?       Высказывание полно противоречий, но ведущий программы одобрительно кивает.       В конце Дазай проникновенно добавляет, что он всегда на стороне тех, кому плохо и одиноко.       (если подписаться на него в соцсетях — станет менее плохо и одиноко).       Чуе хочется сблевать себе под ноги. Он не верит, что такими убогими высказываниями можно зацепить аудиторию, но пиар-менеджер Дазая явно понимает в этом больше.       Сценический образ Дазая превращается в то, что он сам всегда ненавидел.       Странное дело — Дазай даже не бунтует.       Чуя его не узнаёт.       Чуя не узнаёт и той биографии, которую для Дазая постепенно сочиняет его команда. Посмотрите-ка, был изгоем всю жизнь, неким архетипичным гадким утёнком, а потом вдруг превратился в прекрасного лебедя с неуёмным желанием нести в этот мир свои чувства. Да, он лучше всех прочих понимает, как тяжела и несправедлива жизнь. Да, всеми мыслями и устремлениями он ежесекундно со своими фанатами. Да, не человек, а ангел во плоти. И, кстати, если хочется приблизиться к этому уровню святости — достаточно сделать предзаказ альбома.       Так и лезет в голову картинка: Дазай сидит, до слёз пронзительно вещая о самых банальных трудностях жизни подростка из семьи среднего достатка, и тут же вытирает влажные уголки глаз свёрнутой долларовой купюрой. Нет, ну животик со смеха можно надорвать. Правда, Чуе не смешно.       Всего через час Дазай даёт интервью уже в другой студии. Всё, в принципе, то же самое, разве что переодеться успел (естественно, в шмотки бренда-партнёра) и каким-то магическим образом освежиться.       Ещё через три часа он приезжает домой и бросает рюкзак в прихожей.       Чуя встречает в гостиной, дежурно предлагает кофе, но Дазай качает головой и, минуя все прочие этапы, валится лицом вниз на диван.       Чуя пристраивается рядом на самый край и кладёт ладонь на чужую спину.       — Мне нужно что-то спрашивать или нет?       — Спросишь, когда я займусь своим творчеством, — доносится сдавленное диванной подушкой бормотание. — Через две недели мы выпускаем альбом, и конец цирку.       — Так быстро? — Чуя удивлённо приоткрывает рот.       — Так быстро, — убито повторяет Дазай. — Там от меня почти ничего и не нужно было. Они всё написали сами. Я записал только вокал, а остальное — не на мне.       Чуе нечего сказать. Всё его отношение к музыке запросто умещается в три слова: «Ну, слушаю иногда». И даже так легко представить, с какими эмоциями сталкивается музыкант, чья роль в его собственном творении вдруг свелась к шаблонным действиям по указке.       Из коридора слышится, как Кошка снова скребёт несчастный рюкзак. Чуя искренне надеется, что его не постигла судьба предшественника, вылетевшего с балкона. Он замирает, прислушиваясь дальше, и вдруг неуёмная зверюга затаскивает в гостиную обыкновенный маленький пакетик.       Дазай поднимает голову и, когда его взгляд падает на пакетик, флегматично тянет:       — Отлично.       Чуя в недоумении.       Кошка бросает пакетик прямо посреди комнаты и принимается методично его обнюхивать.       Дазай тяжело вздыхает.       — Я пересыпал туда таблетки от психиатра. Обычные упаковки неудобно доставать, шума много, — осторожно рассказывает Дазай, опережая все вопросы, крутящиеся у Чуи на уме. — Да и когда я достаю свою «аптечку», на меня смотрят как на фрика.       Чуя не слушает. Его прошибает холодный пот. Мурашки — ледяной крошкой вниз по шее. Он соскальзывает на пол, проезжая ещё немного на коленях, и хватает чёртов пакетик. Мгновенно — на просвет, но внутри пусто. На свой страх и риск — на запах, прямо носом в толстый полиэтилен, и тоже — ничего.       Чуя медленно оборачивается. У него на лице буквально всё — и остатки страха, и невообразимое облегчение, и некое подобие извинения. Дазай сидит позади, всем своим видом показывая, что ему всё равно.       — Прости, — выдыхает Чуя, — это выглядело как… и когда ты рюкзак с балкона выкинул.       — Я знаю, — без обиды, просто как факт. — Даже не буду говорить, что тебе не о чем волноваться.       Чуя всё равно повторяет своё безнадёжное «Прости». А чуть позже, когда Дазай снова уезжает в студию, ему приходится носиться по всей квартире за свихнувшейся кошкой. Та бегает чуть ли не по стенам, мастерски ускользая от ловящих её рук, и в итоге мирно засыпает на диване.       Как и обещано, через две недели Дазай становится тем, о ком говорят. Говорят много и по-разному, но совершенно бездарный альбом влезает в топы по продажам, и Чуя всё-таки решает послушать.       Сам Дазай укатывает в очередной тур.       Куй железо, пока горячо.       С точки зрения маркетинга — всё безупречно.       С точки зрения Чуи — ебучие помои, влитые в уши несчастной толпе, явно не стоят такого ажиотажа. Он пропускает половину треков, выдержав не больше тридцати секунд, и банально боится позвонить Дазаю. Легко представить, как он рвёт и мечет перед менеджерами, а те суют ему в лицо копию контракта.       Попасть под горячую руку — такое себе развлечение.       Тем не менее, Чуя всё-таки набирает номер.       Абонент недоступен.       Не то чтобы повод для волнения. На студии, например, заставляют выключать телефоны, чтобы никто ушлый не слил записи раньше времени.       Повод для волнения появляется чуть позже. Дазай звонит и говорит, что будет поздно. Мол, корпоративная вечеринка, все дела.       — Отмечают продажи, — с деланной весёлостью в голосе, как будто хочется отъебаться (или чтобы от него отъебались) поскорее. — Утром разбужу.       И всё.       Запах дерьма определённо усиливается, но Чуе приходится проглотить своё недовольство. Его некому выражать. Дазай сбрасывает вызов слишком быстро, чтобы успеть назвать всех ебланами.       — Корпоративная вечеринка, — объясняет Чуя самому себе, передразнивая Дазая. — Торжественный подсчёт денег, блять. С фанфарами и ковровой дорожкой. Когда этот придурок вообще в последний раз спал?       Нехорошие мыслишки бешено роятся в голове. Чуя решает, что пора заняться собой. Он совершенно забыл о себе. Максимум участия в собственной жизни — поиск работы и крестовый поход по собеседованиям. Всё остальное — исключительно вокруг и ради Дазая.       Он набирает ванну, щедро засыпав туда все попавшиеся под руку соли.       Чёрт бы знал, как это должно помогать, но…       Подбирая упавшую на пол футболку, Чуя замечает что-то ещё. Он так и застывает, согнувшись пополам. Маленькая таблетка, застрявшая в углу между двумя особенно хуёво уложенными плитками. Чуя тянется за ней, ударяясь о низкую полочку со всяким дерьмом, но на боль в затылке ему уже откровенно похуй.       Мокрыми пальцами он вытягивает находку к себе, прямо к своим вытаращенным глазам. Самая обычная, без оболочки, и немного кривая. Странно только одно. Отсутствие какой-либо маркировки. Чуя не помнит, чтобы среди всех таблеток Дазая были такие.       Всё моментально сходится в одной точке.       Выброшенный рюкзак. Сумасшедший кошачий бег по квартире. Целые месяцы без нормального сна. Безразличие к самоуправству лейбла. Всё это тянет на девять грамм свинца навылет.       Чуя поскальзывается и врезается плечом в дверной косяк, когда несётся за телефоном. Мысль о том, что Дазай ответит, — потрясающий оптимизм. Ничего другого у Чуи больше нет.       Молчание телефона подобно петле, затягивающейся на шее всё туже и туже.       Зато соцсети полны сообщений с той самой корпоративной вечеринки. Лейбл безостановочно постит фотографии из какого-то закрытого клуба. Вот Дазай сидит на диване рядом со своим менеджером. Вот вся команда тащит ему огромный торт. Вот он улыбается так, что, кажется, челюсти сводит. На следующих фото, залитых буквально десять минут назад, — почему-то в тёмных очках. Лента обновляется у Чуи на глазах. Последний пост — короткое видео, где Дазай режет торт, и его руки трясутся так, будто вместо торта — чьё-то горло.       Несколько минут Чуя судорожно соображает, кому звонить и куда ехать. Наверное, Фицджеральду. У него наверняка есть свободные ребята, которые успеют в ближайшие пару часов объехать все подобные заведения.       Только, блять, Фицджеральда для счастья не хватало, но выбор чудовищно мал.       Он чувствует себя загнанным в угол. Найденная в ванной таблетка по-прежнему в его ладони. Она словно жжёт кожу. Плавит ткани. Смыть в сортир. Срочно смыть. И думать дальше.       Чуя не успевает перейти к последней части плана. Шум сливного бачка заглушает мелодию вызова на телефоне, но Чуе и не нужно слышать — он всё равно сверлил экран абсолютно больным взглядом.       — Ты где, мудила? — Чуя рявкает так, как давно не рявкал.       — Забери меня, — слабый голос по ту сторону реальности. — Я нихуя не понимаю. Меня так мажет, Господи…       — Адрес. Название. Что угодно.       Дазай мямлит, с трудом ворочая онемевшим языком.       — Дай кому-нибудь телефон.       На линии повисает тишина с отголосками играющей где-то вдали музыки. Потом — грохот падения телефона то ли на стол, то ли на пол. Кто-то его поднимает.       Голоса на фоне становятся чётче и складываются в осмысленный разговор.       — Какой долбоёб додумался отсыпать ему столько?       — Да это мало, сейчас очухается и ещё попросит.       — Для тебя мало. Да и, блять, он весь месяц транквилизаторы жрал.       Чуя задыхается, слыша каждое слово. Разговор прерывается какими-то шорохами.       — Да? — осторожно, словно крадучись, произносит незнакомец в динамик.       — Адрес, — у Чуи рвёт крышу. — Адрес, чтобы я мог его забрать, иначе к хуям спалю всю вашу ебаную контору. Заебётесь потом бегать от меня.       После недолгих раздумий, сочтя просьбу весьма резонной, анонимный голос называет улицу и дом.       Чуя не собирается выяснять, что произошло и кто виноват. Задача номер один — найти Дазая.       Наспех нацепив первые попавшиеся шмотки, Чуя выезжает по заданному адресу. Благо, тут рядом. Благо, пробок нет. Благо, охрана клуба не возражает, когда Чуя наспех объясняет суть своего визита и вихрем влетает в полутёмное помещение.       Играет музыка. Спасибо, что не похоронный марш.       Народу мало. Здесь — только «свои» и пара-тройка девчонок-фанаток, готовых обоссаться от счастья. Ну, конечно. Когда ещё побываешь на закрытой вечеринке со своим кумиром?       Чуя толкает плечом вышедшего ему навстречу парня. Тот тянет к нему руки, стараясь затормозить, но тут же убирает их и просто семенит за Чуей дальше. Возможно, именно этот мудак был на линии. Хуй пойми. Чуе так плевать.       — С ним всё в порядке, — тараторит объёбанное нечто. — Он и больше брал.       — Ты хочешь сказать, что всё это время он ебашит целую таблицу Менделеева?       — Ну… а как давать по два концерта подряд?       Чуя резко оборачивается и со всей дури толкает несостоявшегося собеседника. Тот валится на пол, и только после этого все взгляды устремляются на Чую.       — Ты что творишь? — спрашивает кто-то из темноты.       — Не заткнёшься — будешь следующим, — коротко бросает Чуя.       У Чуи от волнения двоится перед глазами, но, собравшись, он всё-таки находит Дазая взглядом. Тот лежит на диване, закинув правую ногу на спинку, и зачем-то плавно водит перед собой руками.       Чуя подбегает и склоняется над Дазаем. Тот реагирует с большой задержкой. Сначала сбрасывает ногу со спинки дивана, затем прекращает непонятные движения руками и наконец-то садится. Не твёрдо, но куда лучше, чем Чуя ожидал.       Глаза Дазая — ёбаные провалы в темноту. Над верхней губой — плохо вытертая кровь. Она же — на рукаве белой толстовки.       Неожиданно Дазай расплывается в блаженной улыбке и запрокидывает голову, намертво залипнув на мерцающих сверху лампочках.       — Я так счастлив…       — Ты в дерьме, — Чуя бессильно плюхается на тот же диван.       Он должен был знать.       Это было секретом только для него.       — Нет-нет, подожди, — Дазай тяжело дышит. — Мне сначала было страшно. Ну я и позвонил. Не надо было, наверное. Теперь всё отлично.       Чуя невольно думает о Боге. О той его доброй части, в которую так и тянет поверить, когда судьба, эта эксцентричная тупая мразь с манией величия, накидывает очередную порцию дерьма на вентилятор. Спаси и сохрани. Аминь.       Дальше не идёт. Всё же должно решаться просто молитвой и раскаянием за то, что раньше не верил. Разве нет? Разве это не так работает?       — Правда, — продолжает Дазай, так и не отрывая взгляда от лампочек. — Я научился контролировать себя. Ты ведь даже не понял, что я…       — Заткнись, — Чуя прячет лицо в ладонях.       Боится, что ещё чуть-чуть, и он действительно убьёт всех.       Других. Дазая. Себя.       — Всё будет хорошо, — невпопад заверяет Дазай. — Я завтра же к наркологу. Я хотел, когда в первый раз сорвался, но времени не было.       Абсурдность отмазки граничит с фантастикой.       — Ты писал мне, когда это случилось? — Чуя не уверен, что в правде есть хоть какой-то смысл.       — Да. Но удалил сообщения. Плевать, в общем, — Дазай отвлекается на другие лампочки — уже на стене. — Давай я тебе расскажу, как всё будет. Мы будем очень-очень счастливы.       Чуе кажется, что уж кто-то, а они точно счастливы не будут.       Как минимум — никогда.       Как максимум, если перерождение и прочее говно существуют, — во всех последующих жизнях.