fuckboy

I used to wanna kill myself

Came up, still wanna kill myself

My life is going nowhere

I want everyone to know that I don’t care

      Отвратительный свет из настежь открытой двери выстилается ебучей красной дорожкой.       Как в Голливуде.       Только без камер и бурных оваций.       И слава Богу.       Ведь у Чуи на плечах мешком дерьма висит Дазай. Пахнет от него примерно так же. Тяжёлый перегар, химический пот и кислотная блевотина с непереваренными кусками торта на чёрных джинсах.       Чуя и сам не прочь сблевать. В животе всё крутится бешеной центрифугой. Дойти бы уже до машины, забросить на заднее сидение это блядушное тело, а потом — по газам и до ближайшего крутого обрыва, чтобы уж никому не мучиться.       — Какой же ты…       Не то чтобы у Чуи слов нет. Просто говорить не о чем. И не с кем.       Дазай бубнит себе под нос какой-то несвязный эйфоричный бред, периодически вздрагивая всем телом, и то и дело норовит завалиться в редкие кусты на обочине (туда и дорога). Всё это, может быть, охуенно интересно с его перспективы, но реальность куда прозаичнее. Захлебнуться рвотой — не такая уж и редкая смерть для музыканта. И всё же, премию Дарвина этому господину. И солидную порцию общественного порицания сверху.       — Это огромный контракт… — едва складывается из массы невнятных звуков. — Ты слышишь?       — Заткнись, — цедит Чуя. — Просто закрой рот.       Просить замолчать — всё равно что конвульсивно долбиться головой в стену, пока она не станет тёмно-коричневой от засохшей крови. Отупевший мозг не отвечает даже на очевидные сигналы вроде ночного холода. Его как будто в блендер закинули и на кнопку нажали. Мерзкий коктейль готов.       — Это же всё не реально, — и смех, дурной хриплый смех из самых глубин ада. — Я же проснусь. Сегодня или завтра. Проснусь.       Чуя с радостью заткнул бы уши, но руки заняты мёртвым (во всех смыслах) грузом. Стоит отпустить хоть одну — и Дазай покатится ко всем ебеням. И, наверное, это самый правильный вариант, но… Чуя просто не может. Это малодушие, это чудовищное малодушие перед необъятным одиночеством… разве не так люди цепляются за последний обломок в океане, когда огромный корабль терпит крушение посреди огромного ничего?       Такой тупой.       Такой жалкий.       И Чуя о себе.       С тем же успехом он мог бы сесть задницей на пороховую бочку и закурить.       Дазай вдруг говорит:       — Мы вернёмся в Йокогаму, я начну всё сначала, и ты… ты… ты тоже.       Дазай вдруг говорит:       — Я, кажется, знаю, кем ты был всё это время. У тебя был ствол в шкафу. И несколько пар кожаных перчаток. Многовато для человека, который почти не выходит из дома зимой.       Дазай вдруг говорит:       — Считать мудаком все будут меня, но никто и не подумает, что ты всё это время был хуже.       Дазай вдруг говорит:       — Иногда хорошо оставаться в тени, правда?       Чуя не замечает. Рука сама отвешивает пощёчину. И без того огромные глаза Дазая становятся больше. В них — некое подобие обиды, но лишь на долю секунды. Потом — тёмное торжество.       — Выходит, я прав.       Сердце Чуи пропускает удар. И ещё один. Холодный пот и нервный смех — уже что-то вроде привычной реакции на очередной удар под дых. Потрясающая наблюдательность для наркомана, которому жить осталось два понедельника. Чуя останавливается, забыв порядок, в котором ноги переставляли сами себя. Ещё бы чуть-чуть — и прямиком в грязную лужу. А так не хочется падать в эту ночь, когда сквозь отражение города в небе видны звёзды и даже, если присмотреться, блеклая кромка молодого месяца.       Так неуместно. Так уродливо. Как вся их чёртова жизнь, давшая трещину настолько давно, что первичный скол уже не найти. Господи, сколько же горя и сколько же ненависти. Впору сжать губами дуло того самого пистолета, который Чуя так и не выбросил в Ооку или как-он-там-планировал.       На глазах вскипают слёзы, от которых никому не станет легче, и свет фонарей впереди расплывается дрожащими вертикальными полосами. Между ними вырастает призрачный силуэт, который Чуя узнаёт безошибочно по худым плечам. Вечный беспорядок на голове и бледное лицо вполоборота — самое красивое лицо из тех, что он когда-либо видел. Самое молодое. Самое… Чуя уже и не помнит, как это было.       Где-то далеко, ещё в школьных или университетских коридорах.       Расстояние — как до луны и обратно.       Даже чёртов Маск ещё не изобрёл такие полёты с безупречной посадкой на Земле (космос — отличное и благородное прикрытие для суицида).       здесь же никто не назовёт тебя героем, если ты не выдержишь. но стоит тебе сгореть вместе с экспериментальной ракетой — ты герой.       — Мы были совсем другими, — обескураженно произносит Чуя, медля на каждом слове. — Так почему мы здесь?       Здесь — на этой ужасной пустынной улице.       Или на этом исковерканном двойнике Земли, где почему-то работают те же законы физики и химии, но совершенно не работают все остальные, изобретённые людьми.       Где-то между безумием и поразительно чётким отчаянием, вырисовывающим страшные картины будущего на мокром от промозглого дождя асфальте.       Следующие пару дней — как в горячке.       Звонки ублюдочных менеджеров смешиваются со звонками в клиники, чьи рекламы выглядят более-менее надёжно. Впрочем, все они обещают одно и то же — чудесное исцеление в кратчайшие сроки.       (чудес не бывает).       Чуя сходит с ума. У него на руках — целая жизнь, которой некому распорядиться.       Дазай лежит на кровати, продолжая бормотать свои странные слова о славе и богатстве, но его единственный слушатель — натяжной потолок (если бы только Чуя знал, что этот самый потолок сейчас выгибается волнами и то резко падает, то плавно поднимается).       Ещё один звонок.       Ещё одна клиника.       И снова, блядь, какой-то кретин, который верещит об условиях контракта.       Лейбл теряет деньги. Вот прямо сейчас. По плану Дазай должен раздавать автографы и светить лицом на камеры. Через час — сидеть на записи ток-шоу и выдавать заранее подготовленные ответы на заранее известные вопросы. Это шоу — то самое дерьмо, которое крутят по утрам, и в эфире оно появится только через неделю.       Менеджеры в бешенстве. Они выбили целые сорок минут у продюсеров шоу, подготовили каждое слово для Дазая, спрогнозировали рейтинги, а его, понимаете ли, нигде нет, у него очередной передоз.       — Послушай, дружище, — в который раз подряд отвечает Чуя, прижав телефон плечом. — Я даже не буду угрожать судом. Не буду говорить, что вы держите своих ребят на наркоте, — он переводит дыхание, зажав между сухими губами сигарету (ну вот, опять). — Я просто найду вас по одному и вышибу каждому мозги. Я не шучу. Я заебался шутить. Если хочешь знать, насколько я серьёзно — посмотри, с какого калибра стреляют по слонам.       Он бы сказал что-нибудь ещё, но собеседник отключается.       Научись запугивать людей однажды — и больше никогда не забудешь, как это делается.       Правда, денежная сумма на кону определяет то, насколько далёко придётся зайти в запугивании.       Судя по контракту Дазая, одними словами здесь не обойтись.       Перед Чуей сейчас вопрос поважнее. Даже спустя сорок восемь часов Дазай пребывает в своём непробиваемом делирии. Он поднимается лишь для того, чтобы достать стакан воды с края журнального столика, и затем снова отправляется в своё увлекательное путешествие по чертогам насквозь больного сознания. Что-то нарушено. Нарушено критически. Чуя прежде видел нарков. Более того, он учился с ними, но это были совсем не те люди. Не такие как Дазай.       Та же Озаки, если отбросить в сторону громкое словосочетание «кокаиновый шик», в целом была по другую сторону нормальности. Она страдала деликатно-пограничной зависимостью, при которой всё ещё выглядела замечательно, вела вроде бы богатую и полную удовольствий жизнь, но вот её весы упорно не соглашались с этим и постоянно показывали сильный недовес.       Очевидно, этот недовес сыграл свою роль. На удивление — позитивную. В краткосрочной перспективе.       Чуя видел Озаки недавно. Не лично, разумеется. На обложке какого-то модного журнала.       Она надменно смотрела с глянца тяжёлыми от туши ресницами и рекламировала заоблачно дорогие шмотки.       Оказалось, что после окончания университета она подписала контракт с токийским модельным агентством, а теперь её лицо даже пошло на экспорт в европейские страны, где рыжая и на удивление высокая японка — аккуратная и не слишком дикая экзотика, идеально подходящая для сдержанных межкультурных связей.       Кто бы мог разглядеть в ней человека, превращавшего дом своих родителей в ебучий притон?       (на самом деле, любой, кто представляет, что прячется за глянцем).       Дазай был примерно тем же самым.       Человеком, на чьём лице не написано, сколько дней он провёл в рехабе.       Теперь же — что-то из рук вон.       Как подтверждение — неясное, чуть ли не потустороннее бормотание из другой комнаты.       Чуя надеется, что это только вопрос времени, что дерьмо было забористым, и поэтому Дазая до сих пор не отпускает. Нужно ещё несколько часов. Может, даже день. Но он обязательно перестанет пороть чушь и наконец-то посмотрит на Чую трезвыми глазами. Обязательно — с морем раскаяния в них.       В противном случае придётся обращаться за помощью, и тогда Дазай уже не выйдет сухим из воды.       А может, ему и не нужно? Может, стоит дать ему всё, чего он заслужил? Если так яростно стремиться к проблемам… рано или поздно ты с ними встретишься.       Чуя прогоняет злую, мстительную мысль.       Нет, конечно, нет.       Люди не должны помогать друг другу, но вот партнёры, партнёры — да.       Правда, единственное партнёрство, которое у них сейчас отлично выходит, — партнёрство по нервному срыву.       Ровно через неделю Чуя останавливает машину у небольшого трёхэтажного здания неподалёку от леса. Гравий в последний раз шуршит под колёсами, и вокруг повисает хрупкая тишина. Откуда-то издалека доносится рёв двигателей, но звуки цепляются за ветви деревьев и остаются там, где-то далеко и высоко. Всё вокруг неподвижно, и только в прогретом воздухе медленно плавает золотая пыль (будто солнечная крошка, пролетевшая через весь холодный, мёртвый космос).       Дазай зябко ёжится в своей чёрной джинсовой куртке, расписанной всякими неактуальными фразочками типа «Нахуй жизнь». Сошло бы за жизненный девиз, но сейчас они именно там, где люди за жизнь борются (по крайней мере, должны), и Дазай решает оставить эту куртку на заднем сидении.       У него с собой рюкзак и небольшая дорожная сумка. Он заранее снимает с рюкзака все цветные булавки и нацепленные на них брелоки, а потом высыпает целую пригоршню звонкой меди и потемневшего железа в карман Чуе.       Устав клиники гласит: никаких острых предметов, даже если это обычная швейная игла.       Устав клиники гласит: ничего, кроме предметов, указанных в перечне допустимых.       Устав клиники гласит: вы здесь по своему согласию, поэтому, пожалуйста, не усложняйте работу персоналу.       Клиника оставляет за собой право изменять регламент в любой момент.       Клиника не отвечает за инциденты, произошедшие в результате нарушения регламента.       Персонал вновь напоминает, что Ваше выздоровление зависит не только от Вашего желания, но и от Вашей дисциплины.       На часах — почти двенадцать. Чуя знает, что у них не так мало времени, и закуривает сигарету (сигареты снова с ним, безнадёжно и неразлучно).       — Ещё не поздно вернуться домой, — произносит Дазай, но без явного сопротивления. — Это я так, к слову.       — Тебе — уже поздно, — твёрдо отвечает Чуя и выпускает облако дыма. — Думаю, ты должен радоваться тому, что в тот раз не слетел с катушек окончательно.       — Плакала моя карьера, — просто так, для справки, и без всякого сожаления в голосе. — Кто даст контракт человеку, который внезапно сваливает в ёбаное никуда?       — Твоя ебучая карьера привела тебя сюда, — Чуя глубоко затягивается. — Так что у тебя будет время подумать, нужна ли она тебе в принципе.       (не нужна тебе мне не нужна давай просто исчезнем пожалуйста).       Дазай медленно кивает.       Чуя по глазам видит, что нужна, и что всё это — почти добровольное заточение.       В Японии нет принудительного лечения, если ты никого не изнасиловал, не покалечил и не убил. Поэтому Чуе понадобилось столько дней, чтобы найти клинику, которая возьмётся за дело анонимно. И даже когда Дазай ставил последние подписи на бумажках, подтверждая согласие на госпитализацию, Чуя знал, что это ещё не всё.       Согласие можно отозвать, просто подписав другую пару бумажек с полным отказом от претензий.       Чуя надеется, что у Дазая осталась хоть капля ума. Или капля воли к жизни. Этого достаточно. С остальным помогут врачи и мозгоправы. И Чуя.       Разве так сложно не проебать свой последний шанс?       Дазай открывает дверь машины и спускает одну ногу вниз. Подошва высоких кроссовок сухо шоркает по гравию. До того места, где штанина обхватывает щиколотку, прямо над выступающей круглой косточкой, виднеется ещё одна маленькая татуировка.       Чуя не верит в символы, но поломанная катана, выбитая густым чёрным, как нельзя кстати.       Дазай убирает за ухо прядь волос, с которых почти смылась вся краска, и тоже закуривает. Он шумно выдыхает дым сквозь сжатые зубы. Этот звук раздражает Чую. Звук шалящих нервов и погружения в себя. Звук отсутствия.       Везде и нигде.       — Слушай, — нет, в этот раз действительно слушай, не смей отключаться, нет времени, — дальше уже некуда. В следующий раз будет только хуже.       — Я знаю, — обрывает Дазай. — Правда. Это я бредил несколько дней подряд. И это я чуть не попрощался со всем, что у меня было. Я. Не ты. Поэтому я знаю.       Но я тоже чуть не попрощался со всем, что у меня было. С тобой. Разве мало?       — Хорошо, — Чуя тушит окурок о подошву ботинка и сбрасывает его в пустую пачку, которую потом зачем-то мнёт и засовывает глубоко в карман. — Я понял, что ты не хочешь ничего обсуждать, но… постарайся, ладно?       Дазай отвечает долгим взглядом. Пустым взглядом. Как будто он уже за стенами больницы.       И пусть стены новые. Построены совсем недавно. Наверняка выкрашены изнутри в какие-нибудь приятные цвета. И цена жизни за ними переваливает за десять тысяч долларов в неделю.       Пусть это не как в бесплатных лечебницах, где можно встретиться с самыми последними отбросами, а на обед получить что-то вроде еды, но только без всякого вкуса.       С мягкими кроватями или нет. С двумя полдниками или нет. С международной сертификацией или нет.       Это всё ещё неволя.       Особенно тяжёлая, особенно гнетущая для Дазая, который никогда не умел подстраиваться под расписание или, не дай Боже, слушать других. Этих глупых, далёких от поэзии других. О, культ саморазрушения явно не для всех.       — Тебе не нужно беспокоиться, — наконец, произносит Дазай. — Я был в рехабе до того, как снова пришёл к тебе. И, поверь, тот рехаб был гораздо хуже. Я не умру, если поживу какое-то время без интернета.       — Не заставляй меня объяснять. Я беспокоюсь вовсе не о том, как ты будешь страдать без новостной ленты и тонн дерьма в сети.              Я беспокоюсь о том, как ты в принципе будешь страдать, и я совсем не хочу говорить об этом.       — Ладно, — Дазай щурит левый глаз, словно не понимая, что дело в сигарете и лёгком ветерке, который гонит дым прямо на него.       Из дверей клиники выскальзывают две фигуры: мужская и женская, обе неестественно тонкие от слепящего солнца. Как призраки, они плывут дальше, пока Чуя наконец-то не узнаёт в одной из них доктора, чьё фото было на сайте клиники. Рядом с ним идёт, очевидно, медсестра в белоснежной униформе и туфлях на тонкой мягкой подошве.       Их шаги совсем не слышны, и они всё ещё могли бы сойти за призраков.       Чуя выбирается из машины и, обойдя её, подаёт руку Дазаю. Тот с упрямой отстранённостью продолжает сидеть, но затем, встрепенувшись, бросает окурок на гравий и растирает его подошвой.       — Уже пора, да? — спрашивает Дазай и, не дождавшись ответа, с явным сомнением в глазах принимает протянутую ему руку. Чуя с горечью замечает, что ему даже не пришлось напрягаться, чтобы помочь Дазаю подняться с сидения. Разумеется, Дазай не вис на его руке, лишь использовал её как опору, но… сколько он весит теперь? есть ли в нём кости? есть ли в нём кровь? есть ли в нём всё то что должно быть в каждом человеке боже       Дазай вытаскивает свой рюкзак аккурат перед тем, как серьёзный пожилой японец и медсестра останавливаются рядом.       — Доктор Ямада, — Чуя удивлён, что сразу сумел вспомнить имя. — Здравствуйте.       Ямада легко кивает.       — Осаму Дазай, верно? — он прищуривается. — Конечно, было бы гораздо лучше, если бы вы сами зашли внутрь. Но…       — Извините. Потерялся…       (внутри себя боже ну посмотрите на него ему точно нужна помощь)       — …во времени.       Взгляд Дазая — голые чёрные ветви деревьев на фоне белого зимнего неба.       Чуя отворачивается. Его дело здесь закончено. Дальше ему дороги нет.       За теми дверями Дазай должен остаться один.       У Чуи всё ещё есть незаконченное дело.       Стоя в одной из самых злоебучих пробок в его жизни (хуже будет только в условный день «икс», когда на кону окажется буквально всё), он нехотя вспоминает.       Образы медленно просачиваются, будто вода сквозь трещины в стенах, и выходят из тёмной области полуосознанного в яркий дневной свет вовлечённости и мучительного анализа. Тот первый раз, тот грёбаный первый раз, хочется забыть как что-то действительно травмирующее, но он здесь, чёрт возьми, он здесь. И да, Чуя о сексе.       Он думал, что никогда не сможет переспать с Дазаем, и это, без всяких преувеличений, близко к правде.       (насколько далеко сама правда? когда ты вообще её видел?)       Воспоминание — препарат в лаборатории. Возможно, лягушка, чью кожу нужно предельно точно рассечь скальпелем в строго указанных местах.       Надрез здесь. Здесь. И вот здесь. Отлично, ты молодец. Почти не испортил.       Это было уже после того, как Дазай вернулся с лечебницы, чтобы остаться. После того, как его руки перестали трястись, а левый глаз — дёргаться. Он, если что, сам предложил. Сказал, что давно ни с кем не трахался (как будто это имело значение), а потому Чуе не стоит ждать от него чудес. И, пожалуйста, не делай слишком резких движений, я не успеваю следить.       Чуя, разумеется, отказывался. На тот момент он ещё не был готов к полноценной духовной некрофилии. К её лёгким прелюдиям, к поцелуям на холодной синеватой коже, к запаху формалина, — возможно. К непосредственному контакту с мертвечиной внутри функционирующего тела — нет, так что его собственные руки пиздецки тряслись, когда он пытался осторожно отвести Дазая в сторону от себя.       Больше не такой хорошенький? Или-в-чём-блять-твоя-проблема?       Диссекция заставляет всё выглядеть куда более очевидным. До блёва простым. Чуя теперь понимает. У него был стресс, близкий к какому-то (вне)системному расстройству, и давняя-давняя замученная любовь. У Дазая — тягучая абстиненция, уже не физическая, но по-прежнему требующая хоть какого-то сраного адреналина, хоть каких-то эмоций и ощущений. Что-то сидело в его голове и заставляло изображать искреннее желание. Что-то бросало его в руки Чуи. Что-то, чему психиатр легко нашёл бы имя.       Для Чуи же это огромное уродливое Оно.       Оно примеряет на себя разные маски и говорит разными голосами.       Оно внутри и сводит Дазая с ума.       Чуя убеждает себя, что не помнит деталей, что помнит только глухое сердцебиение напротив его собственного сердца, и что в какой-то момент оно было слишком громким и гулким. И он думал о том, что сердце качает кровь, которая разносится по всему телу, возвращается обратно, и это что-то вроде насоса, но сложнее. И всё человеческое тело — что-то вроде инструмента со своим странным устройством. Странная тяга к механизации сейчас выглядит как простой побег от реальности, которая тогда пахла лекарствами и — почему-то — пылью.       Многие люди говорят: трахаться.       Кто-то, более романтичный, говорит: заниматься любовью.       Кто-то, склонный к эвфемизмам, найдёт ещё кучу синонимов.       И один и тот же процесс приобретает совершенно разные значения. Распадается на десятки вариаций. Переменные, переменные, переменные. Разные итоги. Одни выходят из постели с чувством насыщения. Другие — с чувством большей близости и любви, чем раньше. С доверием. С нежностью. С разочарованием. С отвращением. С ненавистью.       Чуя не может сказать, что именно он чувствовал в конце, но ему кажется, что это было всё сразу.       Слишком много, чтобы сказать точно.       Существует путь легче: считать, что это — какой-то хитровыебанный диагноз.       Одна несостыковка.       Чуя знает, что он в норме. В его сознании есть только один голос, и этот голос не спорит с кем-то ещё извне. Никаких галлюцинаций. Никаких видений. Никаких даже мало-мальски атипичных перепадов настроения. Никакого конфликта ценностей или ещё какого дерьма, которое привело бы к такой спутанности чувств.       Выходит, разгадка всё ближе. И Чуя не очень-то торопится подходить к ней.              Он совсем не хочет знать, что всё было зря, и что Дазай нужен ему так же как миллиардеру — подаяние.       Только не после всего, через что он прошёл ради Дазая (а через что, драматичный ты сукин сын? съебать из родного города — не то чтобы подвиг. вырасти уже. ты нихуя не сделал).       Потом, конечно, было гораздо легче. Потом они трахались. Без романтических эквивалентов. Без эвфемизмов. Просто и понятно.       Со всеми сложностями графика Дазая — не часто, но часто и не хотелось.       Чуя вполне справлялся, когда выключал страх.       Не без забавного, конечно.       Как-то раз Чуе что-то попало в глаз, и ему показалось, что у всего появилась ещё одна линия очертания. Что-то вроде хуёвого эффекта на фотографиях. Целлофан.       Лицо Дазая разделилось на два. Одно было его собственное. Другое — его же, но прямиком из прошлого. Сквозь дымку на Чую смотрели двое: человек, которого он когда-то знал и хотел спасти, и человек, который мешал это сделать.       Дымка оказалась слезами.       Так и сразу и не вспомнишь что-то более унизительное, чем последующие несколько минут.       Он сидел на краю кровати, говоря, что всё нормально, и старался не смотреть на пятна на простыне.       Хуже всего было услышать хлопок двери в ванную и мелодичное мурлыканье Дазая сквозь шум воды.       Чуя нормален. Правда. Просто больше всего на свете он хочет увидеть его снова.       Того мальчика из его прошлого.       Ровно через две недели оцепенение снимается одним звонком.       Это доктор Ямада, и он говорит, что Дазай с утра отозвал согласие на госпитализацию.       Ямада говорит:       — Это вообще-то личное дело нашего пациента. Но вы подписывали чеки на оплату. Так что, думаю, вам нужно знать.       Ямада говорит:       — Он ещё здесь, завтракает и собирает вещи, но, сами понимаете, вещей мало, так что где-то через час мы должны его выпустить.       Ямада говорит:       — С нами связалась третья сторона. Менеджмент. Предоставили копии контрактов, так что мы убедились, что это — не посторонние люди. Они тоже будут здесь через час.       Чуя выдавливает слова, но получается только ошеломлённое «Какого хера?».       — Всего доброго, — прощается Ямада. — И… чуть не забыл. Дазай попросил кое-что передать вам, поэтому, если вы всё-таки приедете, сообщите на ресепшн.        Тишина.              Чуя так и остаётся с телефоном в руке и шоком на лице.       Не то чтобы он не допускал вероятности, что всё так и выйдет, но…       (здесь ничего нет ты не можешь подготовиться к катастрофе ты не можешь заслонить кого-то от урагана).       Его хватило на две недели. На две ёбаных недели. Он так торопится умереть. Такая завидная настойчивость. Он преуспел бы в любом деле, если бы брался за что-либо с тем же упорством.       Чуя наспех одевается и спускается к машине. Уже по пути, стоя на светофорах, он открывает новостную ленту. Ничего удивительного. В сети висит расписание концертов на весь следующий месяц. Сукины дети работают быстро, когда речь идёт о деньгах.       В истории вызовов Чуя находит номер, с которого ему звонили сотрудники лейбла, и набирает.       К третьему гудку он уже готов собственными руками удавить каждого из тех, кто как-либо причастен к коммерческому успеху этого цирка.       Иронично, но начинать придётся с Дазая.       Нужно только успеть.       Но на картах всё плохо. Всё действительно плохо. Пробки — восемь баллов. По ощущениям — далеко за сотню.       Парочка ебучих кретинов столкнулась лоб в лоб прямо перед разъездом к пригороду. Ещё чуть дальше — перекрытие ремонтных работ. Вообще-то эти ремонтные работы начались пару дней назад, но именно сейчас они оказываются невъебенным сюрпризом. Ну кто бы мог подумать, правда?       если ты знаешь паттерн, то ты знаешь будущее.       скажи-ка, сколько раз ты не успел?       Если у вселенной есть разум, то вселенная — та ещё своенравная сука. У неё есть план для любого из семи миллиардов. И ей чертовски не нравится, когда кто-то пытается внести свои правки. Она подкидывает одно препятствие за другим с той лёгкостью, с какой ребёнок бросает мячик в стену и снова ловит его.       Всё верно.       Вселенная — гигантский капризный ребёнок.       И все дети жестоки.       Ни один из возможных объездов не решает проблему.       Чуя застревает в центре города ровно в тот момент, когда больше всего на свете ему нужно двигаться вперёд. Уговорами или силой, но он обязан оставить Дазая в грёбаной лечебнице.              (а что потом? ты подумал, что потом? он проведёт там ещё месяц, два, три, но никогда не забудет о своём пути прямиком в ад)       (правда в том, что не все хотят, чтобы их спасали от личной трагедии)       (иначе у них не останется ничего)       (ты точно такой же)       (твоя личная трагедия умеет зарабатывать на боли и больше всего боится остаться никем)       (и ты ничем не лучше, если не способен забыть и жить дальше)       (ну вот, теперь ты знаешь правду, ты готов)       (теперь ты большой мальчик)       (ты исцелён)       (встань и иди)       Чуя бессильно утыкается лбом в руль. Он и биться бы начал, но сил нет. Ему ни за что не успеть вовремя.       — Ты победила, дрянь, — шепчет он пересохшими губами. — В этот раз ты победила.       Конечно, это о вселенной.       Это всегда о вселенной.       И никогда — о нас самих.              Ничего удивительного в том, что к приезду Чуи Дазая уже нет в лечебнице.       И ничего удивительного в том, что Дазай не отвечает на звонки.       Он сказал всё, что хотел. Не в лицо, разумеется, не в лицо. Но у Чуи в руках бумажный пакет с толстым ежедневником внутри.       Это — именно та вещь, о которой говорил Ямада. Та вещь, которую Дазай оставил.       Бесконечно храбрый, когда речь идёт о саморазрушении, и бесконечно трусливый, когда нужно объясниться.       Дазай даже проставил даты на страницах. Так он, очевидно, решил помочь Чуе понять, где всему и начало и конец.       Буквально — записки сумасшедшего.       Чуя читает с последних страниц.       Я уверен, ты прочитаешь. И я уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет, но, может, в этом вся суть? Может, это всё так чудовищно похоже на попытку сбросить с себя ответственность, что ты даже не станешь разбираться?       Кто вообще сказал, что мы должны нести какую-то ответственность?       Каждый день я слышу правильные вещи о том, как стоит жить. Доктор Ямада — замечательный человек, очень умный, но он не был там, где был я. Один в один — как в универе, где нам объясняли, как стоит читать и даже понимать «Улисс», и где ни слова не обронили о том, как понимать самих себя. Мы изучали сотни произведений, но так и не узнали, что такое творчество. Что такое мысль.       Помнишь, нам говорили, что существуют разные мотивы для того, чтобы начать писать, но все они в итоге сводятся к желанию создать некое послание, которое поможет облегчить собственную душу (называй эту хрень как угодно, если мы — мешки из мяса и крови)? И если мы пойдём ещё дальше, то обнаружим, что цель любого послания — достичь адресата?       На самом деле, мне очень легко представить, как тысячи книг пишутся для того, чтобы их авторы в кой-то веки сумели соединиться с сознанием других людей.       И если не соединиться, то хотя бы коснуться его.       Быть услышанными.       Быть замеченными.       Ты не существуешь, пока о тебе никто не знает.       Всё очень просто.       Я понял это слишком поздно. Наверное, до меня дошло бы раньше, если бы я хоть иногда оглядывался вкруг.       Мне казалось, что вся музыка — только для меня. Что я пишу её, потому что мне нравится. Своего рода грёбаный сумрачный гений, пытающийся изобрести что-то новое лишь для того, чтобы потом запереть это в своей голове и наслаждаться ощущением инаковости.       Правда в том, что я ненавижу музыку. Я ненавижу не спать ночами, думая о том, как сложилась бы очередная мелодия, и как она могла бы заставить меня почувствовать себя лучше. И я ненавижу думать о том, что именно продажи, сраные продажи и сраные концерты, делают меня всё более и более значимым.       Я не хочу никого любить, но хочу, чтобы любили меня. Любовь — большой риск, и на расстоянии она становится гораздо безопаснее и гораздо чище. Мне не нужно раскрываться перед теми, кого я даже не знаю лично, и не нужно заботиться о них. Никаких имён. Никаких лиц. И, думаю, ты отлично понимаешь, при чём тут музыка.       Вероятно, это не такое большое открытие, и ты всё знал заранее, но я не мог признаться самому себе.       Я бы написал что-то вроде «Береги себя», но у меня не выходит. Всё, что я хочу сказать тебе: перестань меня спасать. Спаси себя. Как угодно. У тебя должна быть своя жизнь.       P.S. если тебе интересно, можешь прочитать всё остальное, но скажу заранее, что ничего особенного ты там не найдешь.       Чуя не засыпает ночью. Он ходит туда-сюда по квартире со стаканом джина в руках, и стакан волшебным образом каждый час наполняется сам, пока Чуя не засыпает на диване. Ему нужно подумать о многом, но мозг отказывается воспринимать любую информацию извне.       Утром Дазай снова звезда. И он анонсирует тур в Штатах. Всё как он хотел.       Всё сыграло в его пользу. Даже его исчезновение — большой плюс к рейтингам.       Людям интересно, где он был.       Что делал.       Как загадочно.       Он бы не смог сделать ничего, если бы вселенная не хотела того же.