fuckboy

      У Чуи сегодня в гостях звезда.       И нет, не такая скандальная и загадочная как Дазай.       Напротив.       Ослепительная Озаки, красивая до боли с этим её удивительным европейским разрезом глаз, садится за кухонный стол и откидывается на металлическую спинку барного табурета.       Чуя понятия не имеет, как Озаки нашла его номер, но это было вчера: она просто позвонила и без всяких предисловий сказала, что им нужно встретиться. Очень нужно. До смерти. И по счастливой случайности она прямо сейчас в Токио (да-да, вернулась пару дней назад из Франции, где до полного изнеможения ходила по подиуму в шикарных шмотках, господи, какое тщеславие — рассказывать об этом пять минут из семи на проводе).       — Ну, что ж, — она ведёт чёрным матовым ногтем по столу, — рада тебя видеть.       — И я бы так сказал, если бы смог узнать тебя сразу, — Чуя садится на соседний табурет. — Ты очень… изменилась.       Рот — буквой «О». И потом — что-то вроде кокетливого смешка в ладонь.       — И не говори, — хищный оскал и белые-белые зубы, избавленные невъебенно дорогим стоматологом от маленьких прегрешений неправильного прикуса. — Но, надо сказать, ты тоже не очень похож на себя. Качалка — отличное место для каждодневного паломничества. Новая вера, ага?       Весь её вид прямо кричит: не смотри, что у меня снаружи, ты и сам не образец мыслителя-аскета.       Озаки щурится, впиваясь глазами-льдинками в лицо.       — Я тут кое-кого недавно по телику видела. Мир та-а-к тесен.       — Если ты за автографом, то это не ко мне, — Чуя раздражённо выдыхает. — Он давно не здесь.       — А что так? — наигранное удивление — как надоедливая соринка под веком у Чуи. Мешает смотреть. Раздражает.       — А ничего.       — Точно-точно, ваше личное дело, и мне лезть не надо, — Озаки смеётся. — Но, знаешь, я всё-таки пришла именно к тебе.       Чуя нетерпеливо ведёт плечом, будто стряхивая какое-то невидимое насекомое. Мало похоже на встречу выпускников. Особенно с этими ужимками прямиком со страниц колонки советов в блядском глянцевом журнале.       — У тебя плохая память, — задумчиво произносит Озаки, — нам нужно кое-что освежить.       — Только не говори, что когда-то я у тебя денег занял, а теперь тебе вдруг на такси не хватает…       — Смешно-смешно, — Озаки подаётся вперёд и достаёт из кармана строгих брюк телефон. — Подожди пару секунд, и гарантирую — ты больше в жизни не засмеёшься.       Все эти намёки, все эти шутки-не-шутки — какая редкостная безвкусная дрянь. Но Чуя кое-что помнит. Он помнит, кто до восторженного, почти экстатического смеха любил скандалы. Кто всем сердцем обожал гаденькие истории с дурным, отнюдь не Диоровским, запашком. И если Озаки пришла ради такой истории, то дерьмом уже не просто отдаёт, а нестерпимо воняет.       Озаки сосредоточенно тыкает в экран, а затем удовлетворённо цокает языком. Выходит премило. У Чуи от этого скулы сводит.       — Смотри-ка, — на вытянутой руке она показывает яркий-яркий экран, а затем, перегнувшись через стол, легонько ударяет кончиком ногтя в нужный фрагмент фотографии.       Зрение фокусируется не сразу, но даже после этого Чуя вскидывает бровь, мол, «ну и что?».       Правда.       Ну и что?       Свежее фото Дазая с фанатами, поймавшими его где-то на фудкорте.       Замученное лицо под вспышкой. Огромные пустые глаза. Ничего сверхъестественного. Ничего удивительного. Всё закономерно.       Кто будет выглядеть хорошо, послав нахер реабилитацию и все бонусы, которые она однажды может принести?       — Не туда, — Озаки снова тыкает пальцем в одного из ребят на фото. — Вот сюда.       — И? Я должен знать каждого, кто приближается к Дазаю?       Озаки закатывает глаза, слегка подведенные дымчатым черным. Замысловатые серьги, больше напоминающие какую-то эльфийскую поеботу из «Властелина колец», легонько покачиваются, когда она картинно подается вперед, чуть ли не в самое лицо Чуи.       — Я думала, у вас как раз такие отношения.       — Были. Я же только что сказал. Он съебался без слов и отправился строить карьеру дальше.       — Жаль, — Озаки доверительно понижает голос. — И странно, что он так поступил. Ты очень даже ничего. И в деньгах явно не нуждаешься.       О, конечно, главный критерий.       — И еще жаль, потому что ты явно в глубине души хороший парень. Ну, насколько я тебя помню. И ты обязательно бы разобрался с любым, кто попытался бы навредить Дазаю.       Озаки так хорошо играет. Так хорошо строит из себя обеспокоенность и участие. Гипнотизирует широко распахнутыми глазами и крупными камнями в серьгах, проникновенным голосом и ладонью, вдруг накрывшей его руку на столе. Чуя обязательно поверил бы, если бы не знал ее до всего этого подиумного безумия. И, вдобавок ко всему, после Дазая верить кому-либо с честными глазами особенно тяжело.       — Ближе к делу, дорогая, — с нажимом произносит Чуя, сверля взглядом ее узкие пальцы, бесцеремонно расположившиеся на его запястье.       — Помнишь ту историю на вечеринке, когда мы в универе учились? — боже, да она просто сгорает от нетерпения, желая подать какой-то рассказ как невероятную ситуацию. Ебаная адреналиновая наркоманка. Надо посоветовать ей прыжки с парашютом.       — На какой из десятков вечеринок?       Чуя устал, правда устал от всех, и маленькое представление Озаки его совсем не трогает. Сейчас наверняка скажет, что вот этот парень на фото — новый партнер Дазая, и что на днях она их видела где-нибудь там в Париже, например, и Чуя обязан об этом знать. А вечеринка так, для невъебенно длинного зачина истории.       — На той, где… Дазай перебрал.       У Чуи сердце грохает вниз, как будто там, внизу, есть какой-то глубокий колодец.       Не надо, не говори мне об этом, я не хочу вспоминать.       — Я, собственно, к чему это все…       — Да скажи уже! — Чуя рявкает воистину как псина, не раз битая и выброшенная на улицу, а потому вдвойне свирепая.       — Парень на фото — главный герой той вечеринки. И я не говорю, что это было изнасилование или что-то такое. Я не разбираюсь в тех деталях. Но, как думаешь, он мог узнать Дазая? И могло ли у него сохраниться то видео? И если сохранилось, то не придет ли ему в голову вывалить все в интернет? В конце концов, история старая, заявления в полицию от Дазая не было, а видео со звездой — крутой инфоповод. Особенно если умолчать, что ты сам участник этого видео. Продаешь прессе и получаешь гонорар. Схема же, а?       У Чуи леденеют пальцы. Он отбрасывает ладонь Озаки и судорожно лезет в карман за пачкой сигарет. В кармане нет. Значит, обязательно есть где-то еще. Он встает, опрокидывая табурет, и принимается ошалело шарить по всем полкам. Именно в такие моменты всегда оказывается, что любая квартира — кладезь хлама. Под руку попадаются вещи, потерянные месяцы назад, и вещи, которых Чуя даже не помнит, но только не одна-единственная-ебаная-пачка-сигарет-блять.       Озаки мягко откашливается и выбрасывает на стол свои сигареты. Что-то с ментолом. Что-то на выебонистом, по мнению Чуи, но сейчас и так сойдет. Он нечаянно рвет картон и остатки упаковочной пленки поверх, с боем против нервного тремора выдирает из пачки сигарету и наконец-то закуривает. Господи, спасибо.       — Но вы же расстались, — осторожно начинает Озаки. — Так что тебе не должно быть важно.       — Озаки, — Чуя садится прямо на пол, рядом с поваленным табуретом, и устало прислоняется к стене. — Ты вот такая мразь, иногда прям хребет тебе переломать охота, но мне тебя жалко. И жалко тех, кто с тобой постоянно рядом находится. И хоть ты мне рассказала все ради шоу, но… спасибо, что ли.       — Да не за что, — Озаки, наконец, сбрасывает свое притворное волнение, и ее лицо теряет всякое выражение. — На самом деле, у меня очень скучная жизнь, а с тобой рядом всегда что-то происходит. Так что я как-нибудь потом к тебе зайду, ладно?       — Рад не буду, но заходи, — Чуя замечает, что меньше чем за минуту уже почти дошел до фильтра сигареты. — И вот что. Я собираюсь найти этого выблядка в ближайшее время. И если окажется, что ты связана с той вечеринкой как-то еще — ну, помимо того, что ее устроила, — то… ты понимаешь.       — Если бы это было так, я бы не пришла. Я знаю, как он тебе дорог.       Озаки встает из-за стола и аккуратно закидывает на плечо свою крошечную сумочку, наверняка набитую чем-нибудь лет так на десять строгого режима.       — Не знаешь.       — Что ж, тебе виднее, — она проходит мимо Чуи и устремляется к прихожей. — Сигареты оставь себе. И, спасибо-спасибо, провожать не стоит.       Чуя скользит взглядом по прямой спине Озаки, по ее костлявым плечам и выпирающим локтям. Как смерть, ей-богу. Разве что смерть приходит молча, а не выискивает очередную интрижку вокруг, чтобы почувствовать себя значимой.       Разумеется, он погорячился с Озаки. Разумеется, Чуе приходится звонить ей снова уже буквально через пару часов непрерывного охуевания. Он так хотел выгнать ее поскорее и остаться наедине с мебелью, которую можно нещадно пиздить без особых последствий, что забыл важнейшую вещь: Дазай не отвечает на телефон.       Важнейшую сразу после другой вещи.       Дазай вычеркнул Чую из своей жизни.       Ну это так, просто для печальных раздумий после трех-четырех стаканов вискаря.       — Я попробую написать ему, — оживленно щебечет Озаки в трубку. — И попрошу встретиться, если он еще не улетел в Штаты.       Ее распирает от счастья. Это ясно даже без разговора лицом к лицу. В голосе звенит радость. Чуя просит не только посредничества вроде поиска контакта. Чуя просит реального участия. А это, знаете ли, волнительно и приятно — знать, что без тебя чья-то судьба треснет пополам.       — Так вот, — продолжает она, пока Чуя сосредоточенно массирует занывшие виски, — сначала я сама встречусь с ним и попытаюсь разведать обстановку. Кстати, напомни-ка, почему ты не можешь просто прийти на встречу сам?       Чуя закатывает глаза. Нет, блять, серьезно, он терпит это только ради Дазая. И, пожалуй, ради того, чтобы не сесть за убийство с особой жестокостью.       — Потому что он знает, что если мы встретимся, то я нахуй вырублю его и увезу подальше от продюсеров и прочих ублюдков, — натянутая нить терпения вот-вот лопнет. — И если я появлюсь в поле его зрения, то он начнет визжать и звать копов. Озаки, пожалуйста, будь умницей, сделай уже и не заставляй меня танцевать перед тобой.       — О, не волнуйся, я не стану перегибать палку. Я в курсе, что ты и на женщину руку поднимешь.       — Подниму. И не раз. И спать после этого буду распрекрасно.       — Фу, Чуя, у любой шутки есть свой предел.       — У моих нервов тоже.       — Не сомневаюсь. Дай мне немного времени, я позже перезвоню.       Озаки отключается, так и не узнав, что Чуя вовсе не шутил.       — Боже, как с ней кто-то общается, — бормочет Чуя, устало растекаясь по дивану. В квартире — полный бардак. После ухода Озаки он разнес кухню. Потом — гостиную. До спальни не дошел, устал, но успел начать погром в ванной.       В этом есть один несомненный плюс.       с каких пор вся жизнь превратилась в эту сраную арифметику?             с тех самых, родной, с тех самых.       Так вот.       Плюс.       Чтобы не сойти с ума в ожидании звонка Озаки, он вполне может переключиться на уборку, а ее тут — на несколько часов минимум.       Озаки звонит под вечер, когда Чуя только-только заканчивает оттирать засохшее вино с пола в кухне.       — Угадай. Какие новости? — бодрый голос по ту сторону действует на нервы помощнее ебаного соседа, решившего посверлить стены в восемь утра в воскресенье.       — Озаки! — Чуя гаркает, не сдержавшись.       — Слишком эмоционально, Чуя. Не делай так, когда встретишься с Дазаем. Это покажет твою эмоциональную нестабильность, и он точно не захочет возобновить отношения. По крайней мере, я бы не стала возвращаться к тому, кто так орет. Это не дает ощущения безопасности и принятия.       Белый шум. Все, что она говорит, — нейтральный белый шум. Вот как это надо воспринимать. Но Чуя не может. У него буквально дергается веко (не в первый и не в последний раз).       — Дорогая Озаки, — он медленно вдыхает, словно процеживая слова и воздух сквозь плотно сжатые зубы. — Будь так добра, расскажи мне, пожалуйста, что там происходит.       — Так-то лучше.       Будь Озаки здесь — Чуя, не задумываясь, впечатал бы ее потрясающе красивое лицо в кухонный стол, а потом еще и тряпку бы в руки дал, чтобы кровь оттирала за собой.       — Полагаю, мы нашли общий язык, да? Теперь ты перестанешь трепаться не по делу?       — Мы не просто созвонились, мы встретились. Оказалось, он был совсем рядом с моей студией, и мы зашли в чудесную кофейню в центре…       Белый шум. Белый шум. Помни про белый шум.       — В этой кофейне, кстати, очень вкусные круассаны. Но я съела всего один. Мне больше нельзя. Вес, все такое.       Издевается как может. Су-ка.       Надо признать, схема хороша. Строить из себя такую дуру, что никому и в голову не придет заподозрить обратное. Правда, от чьей-то съехавшей крыши и оплеухи наотмашь это не спасет.       — Так вот… о чем я? Ах, да. Мы зашли в кофейню, немного посидели, поболтали о всяком.       — И?       — Он сказал, что в Штаты раньше конца месяца не полетит. То есть у тебя что, получается, что-то вроде десяти дней?       Чуя ставит Озаки на громкую связь и тревожно заглядывает в календарь. Ну да. Так и есть. Девять-десять дней, чтобы окончательно ебануться в попытках вытянуть Дазая из всего этого дерьма. За руки, за ноги, за уши. Как угодно, но вытянуть.       Ты правда такой конченый долбоеб, что не помнишь, чем это закончилось в последний раз?       Ты правда так любишь страдать?       Так его любишь или страдать?       — Как он? — Чуя выпаливает раньше, чем успевает осознать сказанное.       — Слушай, мы на самом деле не друзья и никогда ими не были, так, иногда вместе пили, но… — Озаки замолкает, очевидно, подбирая слова подраматичнее. — Он такой бледный и худой. И за полчаса дважды выходил в туалет. Ну, понимаешь.       Конечно.       Расчерченные прямо на сортирном бачке кривые дорожки.       Мерзкий приход в кабинке туалета и ноль, ровным счетом ноль того самого начального удовольствия, из-за которого вся жизнь полетела в ебеня.       — Говорит, пишет альбом.       Ага. Знакомая схема. Пишет альбом. Поэтому не спит. Поэтому долбит все, что под руку попадется (и что подаст заботливый менеджмент). Поэтому пишет альбом. Поэтому не спит. И далее-далее-далее. Колесо Сансары в самом банальном проявлении. И никакой кармы. Только последствия непроходимой человеческой тупости.       — Мы договорились встретиться еще раз до его отлета.       (куда, блять, отлета, в иной мир, что ли?)       — И он вообще не в курсе, кто этот мудак на фото. Я полистала с ним фотки, будто просто так, и он не знает никого из тех, с кем встречается. Так что, может, и тот урод его не узнал и не вспомнил.       Чуя молчит, стараясь унять головную боль, но Озаки, в целом, собеседник не нужен, и это такой огромный плюс сейчас, что черт бы подрал эту арифметику, а.       — И кое-что, — Озаки понижает голос, потому что кто-то зовет ее на фоне. — Мне кажется, он вполне не против с тобой встретиться. Но я бы на твоем месте не стала. Мозги спеклись окончательно. Он вообще нихера не понимает.       Озаки зовут повторно, уже настойчиво и зло, и она резко отключается.                    Чуя вновь остается один.       Десять дней. Десять дней, чтобы попытаться опять. Но Чуя так устал, так ужасно устал, что старая-новая попытка вполне может оказаться концом для него самого. И ради чего? Ради Дазая, который когда-то таскался по универу и с видом прожженного мыслителя утверждал, что до конца понял злоебучий «Улисс»? Ради Дазая, который прожил с Чуей целую весну в бесконечных срывах и психозах? Ради Дазая, который оставил, в сущности, самое надменное письмо на свете, всеми правдами и неправдами слиняв из рехаба?       Или ради того, чтобы доказать себе, что люди все-таки достойны любви и заботы?       Чуя старается больше не думать. Он продолжает драить квартиру, беспощадно избавляясь от лишних вещей, и засыпает на диване в гостиной на полпути к чистоте.       Девять дней, и Чуя совсем не может спать.       Восемь дней, и Чуя сам названивает Озаки, чтобы узнать, когда она снова встретится с Дазаем.       Семь дней, и это должно быть счастливое число, но хер-то там.       Шесть дней, и Чуя гуглит, что нужно для визы в Штаты.       Пять дней, и виза в Штаты отпадает, потому что не хватало еще тащиться следом за Дазаем (ну, как тогда, в Токио, просто по старой памяти).       Четыре дня, и по кабельным музыкальным каналам начинают рекламировать тур Дазая. Тур начнется в Сан-Хосе и закончится в Филадельфии. Звучит громко. На деле — какие-то маленькие клубы (да-да, Чуя тоже погуглил).       Три дня.       Три       часа ночи. Именно столько на циферблате, когда Чуя просыпается от звонка Озаки, и спросонья разбирает только одну фразу сбивчивым стрекотом наперебой с музыкой в трубку.       Зайди в блядский интернет. Это просто пиздец.       Толком не разлепив глаза, толком не придя в себя (никогда не придет), Чуя уже понимает, что именно нужно искать. Ну, как искать. Достаточно всего лишь вбить в поисковик имя Дазая. А потом разъебать чертов телефон, вытащить сим-карту и растоптать, обрезать сетевой кабель дома и закрыться на несколько дней в полной тишине.       То, что выдается на первой странице, висит под заботливой плашкой Фейсбука.       Video contains content that some may find disturbing.       Video contains content that some may find disturbing.       Video contains content that some may find disturbing.       Video contains content that some may find disturbing. Video contains content that some may find disturbing. Video contains content that some may find disturbing. Video contains content that some may find dis…              И еще десятки-десятки раз.       Так они называют безумие и насилие?       Так они ограждают особенно нежных пользователей от неприкрытой грязи?       Чуе не нужно скроллить дальше. Он знает. Он это видел. На чужих экранах.       Озаки по-прежнему на связи. Она зачитывает заголовки будто профессиональный диктор, и меньше всего на свете ее волнует тот факт, что Чуя не слушает. Из нее получилась бы отличная ведущая. Она сообщала бы о любых катастрофах с такой флегмой, что люди невольно у(с)покаивались бы вместе с ней.       — Озаки, умоляю, — Чуя не лжет, нисколько не кривит душой, он действительно готов умолять ее. — Найди его. Позвони ему и что угодно, но чтобы я мог увидеть его. И чем быстрее, тем лучше.       Тем лучше.       Ну куда ироничнее?       Самому-то не смешно?       — Проси потом что угодно. Мне правда все равно. Хоть деньги, хоть завалить кого-нибудь. Поверь, я действительно могу.       Возможно, чуть позже он расскажет ей, чем занимался в Токио.       — Чуя, я люблю тянуть из людей жилы, но я не монстр. Я сделаю. Подожди.       И уже так привычно она сбрасывает вызов, что кажется, будто все эти годы они общались друг с другом без перерыва.       Но что действительно непривычно и страшно — вдруг всей надеждой, всей верой и всем сердцем положиться на человека, от которого ничего хорошего не ждешь.       Потому что ничего другого больше не остается.       О, эта новая-старая история.