fuckboy

my dear, my foe, my holy ghost who never gave a damn 'til its face was shown

Catharsis is from the Ancient Greek word κάθαρσις, katharsis, meaning «purification» or «cleansing».

      Ждать — всегда тяжело.       Ждать, не зная толком того, от кого все зависит, — еще тяжелее и неправильнее, но что Чуя может сделать?       Не так.       Что еще он может сделать? После всех попыток, после всех провалов, от которых хотелось с разбега башкой в стену влетать и влетать, пока череп не лопнет. Что еще от него требуется? Как еще он должен разорвать свое сердце, чтобы добиться хоть чего-то стоящего и значимого? И неужели теперь, на финишной прямой (он почему-то думает, что это действительно финиш), его вдруг покидает всякое стремление справиться с этим неприглядным дерьмом?       Чуя ходит взад-вперед по пустой квартире, считая минуты с точностью до секунд (ровно по пульсу, который явно врет и спешит, но да ладно) и медленно превращаясь в свою собственную тень. Неудавшаяся копия, снятая с копии. Вот так было в последние годы, с тех самых пор, как покинул Йокогаму.       Ничего хорошего, ничего светлого, кроме нескольких особенно ярких образов, выжженных на сетчатке редкими солнечными днями. До того солнечными, что даже длинные университетские коридоры утопали в свете. И где-то у стены стоял Дазай, лениво держа в руках томик очередного американского постмодерниста с сомнительной репутацией. Каждый раз это было что-то новое и в то же время совершенно изъезженное и до боли знакомое.       Как Дазай.       Боже. Чуя знает (или знал) его кучу лет. И Дазай, несмотря на всю свою придурь и испорченность, был таким важным для Чуи, таким ценным. Он отличался от других. Не взаправду, в глазах Чуи, но…       Что сделано, то сделано.       И нелепый переезд, и поганая работа на Фицджеральда, и бесконечное барахтанье в болоте, и звонок Озаки уже целый час назад.       Телефон молчит, и Чуя почему-то уже не надеется услышать стандартную мелодию, и это приносит неожиданный всепоглощающий покой. Он столько раз проигрывал в своей несчастной голове подобное, какую-то неминуемую страшную трагедию, что трагедия воистину перестала быть страшной. Она стала логичной и закономерной. Не сказать, что от этого утихает боль, но Чуя безбашенно пробует ее на вкус, вертит по-всякому в потерявших твердость руках и понимает, что все-таки сумеет жить дальше.       Наверное.       Резкий звонок в дверь разбивает воцарившееся на мгновение смирение. Чуя несется открывать, даже не задумываясь, как Озаки (если это Озаки) справилась с домофоном.       Пожалуйста, пусть это она. С любыми новостями.       Любой исход приемлем, если он реален и уже определен.       Только не вопросы. Только не неизвестность.       Чуя возится с замком — руки плохо слушаются — и видит на пороге того, кого одновременно и боялся, и больше всего на свете хотел увидеть.       И вдобавок к этому кому-то — Озаки.       Даже в четыре утра безупречна. Чуя наверняка экстренно вытянул ее с какой-то богемной клубной вечеринки, потому что у нее лицо в серебряных блестках, и пахнет от нее выпивкой вперемешку с тяжелым парфюмом.       А у нее на плече, бесстыдно пользуясь ее силой и нежеланием ударить в грязь лицом, висит Дазай. Она держит его за талию, хоть он ее и на две головы выше, и мрачно смотрит на Чую, мол, «ну забирай, я уже устала его тянуть».       Дазай — почти такой же, как в тот день, когда Чуя в последний раз его видел. Почти. В весе потерял еще килограмм пять и разжился несколькими новыми татуировками на шее, обнаженной вырезом растянутой футболки (ах, да, не просто растянутой, это для плебеев, а по-дизайнерски растянутой).       Чуя принимает ценный груз. Самый ценный. Самый дорогой. Самый мучительный. Дазай нехотя отрывается от Озаки и отрешенно попадает в протянутые к нему руки. Он слабо обнимает Чую, положив ладони на его лопатки, и опускает подбородок на подставленное плечо. От него пахнет шампунем и чем-то (да ладно, а то не ясно) медицинским.       — Я позвонила ему и заставила открыть мне дверь, — твердо чеканит Озаки, разминая затекшую от тяжкой ноши спину. — Уговаривала пойти со мной. Полная подавленность и отсутствие реакции. Извини, не могла набрать тебе раньше.       Озаки говорит о Дазае так, словно он не здесь, и в этом она, увы, безапелляционно права. Дазай все слышит и видит, но участвовать ни в чем не хочет. Этот отказ чувствуется в его прикосновении.       — Ты пока уложи его, — Озаки стоит на пороге, а потом вдруг порог переступает, как бы показывая, что ей тут, в эпицентре, самое место. — А я у тебя на кухне посижу, выпью чего-нибудь. Подойди, когда вы… закончите.       — В шкафчике есть коньяк и виски. Выбирай.              Дазай никогда не был особенно тяжелым или физически сильным, но теперь подобрать его на руки и донести до спальни — простейшая задача. Невольно вспоминается потасовка в университетской столовой много лет назад, и как они валяли по кафельному полу и остервенело колошматили друг друга под выкрики зрителей. Тогда Дазай вполне успешно давал отпор, но и Чуя в те времена еще не постиг волшебство тренажерки минимум три раза в неделю.       Важно не то, кто и сколько килограмм набрал, кто разучился драться, а кто, наоборот, в этом преуспел.       Важен контраст.       Дазай — откровенно хилый и полупрозрачный. Чуя, несмотря на все, — чуть ли не образец физического здоровья.       Главное, не думать о том, что даже так Дазай по-прежнему красивее всех, кого Чуя когда-либо видел.       Чуя вносит Дазая в спальню и аккуратно опускает на кровать. Дазай, не робея и не прося разрешения, подкладывает под спину подушки и садится в чужой постели.       — Это было необязательно, — флегматично произносит Дазай. — Я в порядке. Физически в смысле. И мог дойти сам, но не хотел.       Чуя хмурится. У него так много вопросов, но ни один вопрос он не в силах задать. Хорошенькое ведь дело — спросить, кто снял ебаное видео, а еще — как именно и при каких обстоятельствах. Или когда лейбл, например, расторгнет контракт из-за гигантского репутационного ущерба.       Дазай избавляет от давящей тишины и короткого перезвона стекла на кухне. Он наклоняет голову, внимательно разглядывая Чую, и полушепотом говорит:       — Иногда, когда мне совсем хуево, я думаю о тебе. Думаю о том, что ты — самый надежный для меня человек, и что приятно иметь кого-то, кто дотащит тебя до постели и вытянет из дерьма.       — Тогда почему мы не вместе? Почему ты снова и снова убегал?       — Потому что я сказал, что ты самый надежный для меня, но не самый правильный, — Дазай жестом приглашает Чую сесть напротив, и Чуя покорно (господи, ну сколько можно) садится. — Ты всегда и со всем справишься и решишь любые проблемы.       — Пока что звучит так, будто мы созданы друг для друга. Ты создаешь проблемы, а я решаю. Вроде как баланс.       — Чуя, — Дазай мягко выдыхает. — Ты понимаешь сам. Такой баланс — симбиоз паразита и носителя. Мне точно нужно говорить, кто есть кто в этой метафоре?       Чуя больше не готов настаивать. Он не готов опять и опять доказывать Дазаю, что стоит гораздо больше его придурочных фантазий о мире, и все же ему безумно хочется знать, откуда пошел этот чудовищный разлом.       В какой момент Дазай перешагнул черту, за которой нет веры в людей и в самого себя?       В какой момент он перестал быть человеком с шансами на выздоровление?       в какой момент он перестал быть       пожелал перестать сущестовать       — То, что с тобой случилось в доме Озаки… — Чуя балансирует на грани дозволенного, но ему так важно, так нужно знать правду.       — Оно меня просто нахуй убило.              Навылет.       Прошивает навылет.       Чуя не ответственен за тот день, но, если подумать, если зайти дальше в бесплотных интеллектуальных вывертах, он был там. Он видел ту комнату, синюю от света включенного телика, и он не зашел и не убедился, что все в порядке. Это, конечно, было бы чертовски нелепо тогда. Это было бы смехотворно. Но если Дазай говорит правду, то это могло бы спасти его. Спасти их. Блять.       — Я тогда неплохо справился, — Дазай обнимает себя за плечи и подтягивает колени к груди. — Но, честно, с тех пор меня тошнит от всего. И даже когда мы с тобой трахались, иногда я думал о том, что будь ты чуточку хуже — поступил бы так же, как тот урод. Не часто, несколько раз, но такие мысли проскальзывали.       У Чуи впервые за долгие месяцы щиплет глаза от накрепко запертых внутри слез. Он часто моргает, выдыхает судорожно, но все-таки проглатывает горький ком. Дазай тянется к его щеке и мягко гладит холодными пальцами.       — Не ищи своей вины. Мы тогда даже толком не были друзьями. Откуда ты мог знать, что там происходит что-то нехорошее?       Они никогда не были друзьями.       У Дазая никогда не было друзей.              Он постоянно был один.       И той ночью он был один.       И еще много ночей после.       Самое ужасное, что Дазай прав.       Самое ужасное, что в своей голове Чуя с ним спорит.       — Глупо, что я пережил это, а оно опять вернулось. И как раз тогда, когда я ждал меньше всего. А я ведь ждал раньше. Но в последний год как-то поверил, что мне сойдет с рук. И этот контракт голову вскружил. Альбом. Тур. Ну, кому я рассказываю? Ты сам в курсе.       Чуе нечего сказать. Он тянет Дазая к себе и прижимает к груди. Эта оболочка — все, что осталось от прелестного призрака прошлого. Эта оболочка скоро не выдержит. Ну отпусти ее уже, не будь идиотом, не калечься сильнее, не рвись на части, не…       — В конечном итоге не имеет значения. Мне не стать известным, но и с тобой не остаться. Дай мне немного поспать, а завтра я придумаю, что делать.       — Конечно.       Чуя целует Дазая в лоб и укладывает обратно в постель. Все эти милые вещи как, например, лечь рядом — не для них. Ничто, кроме расставания, не для них.       Дазай глубоко вдыхает, в одежде зарываясь под одеяло, и Чуя, стараясь не оборачиваться, выходит из спальни. Он держит спину прямой, думая, что Дазай вдруг откроет глаза и посмотрит, но стоит скрыться за поворотом в коридор, как плечи опускаются. В груди так давит, что Чуя еле-еле добредает до кухни и сгибается пополам, упираясь ладонями в столешницу.       Озаки где-то сбоку, на одном из стульев. Она сидит, поджав ноги под себя. Выбирая между виски и коньяком, она решила не выбирать. У нее в стакане — гадкая мешанина, а на губах — смазанная помада и пара заранее заготовленных неутешительных фраз.       — Все? — спрашивает она.       — Все.       На периферии плывет кухня. Нещадно плавится мозг. Чуя считал, что если ты пуст, то у тебя ничего болеть не может. Выходит, ошибался.       — Озаки, — Чуя наконец-то выпрямляется. — Спасибо. Там, в гостиной, есть книжный шкаф. На средней полке стоит «Финансист». За ним — доллары наличкой. Бери, сколько нужно. Я же обещал.       Озаки спускает босую ногу на холодный пол, зябко ежится и передает Чуе свой стакан.       — Чуя, я слишком богата, чтобы брать с тебя вознаграждение. А еще я не люблю деньги, которые прячут налом. От таких обычно одни беды.       — Как хочешь, — Чуя безразлично пожимает плечами и, вздрогнув, переворачивает в себя целый стакан залпом. Весь трюк в том, чтобы не дышать. Тогда не сблюешь.       Лучшее, что Чуя мог бы сделать, — нажраться и переспать с Озаки, пока Дазай переживает свою личную трагедию за стеной.       Лучшее, что могла бы сделать Озаки, — нажраться и переспать с Чуей.       — Я в курсе, о чем ты думаешь, — медленно тянет она. — Я тоже думала, что по классике жанра мы должны сделать что-то дурацкое. Но меня дома ждет Кека.       — Вы до сих пор вместе?       — Да. Она гораздо лучше меня, но я старалась, очень старалась. Поэтому так.       — Мило.       Они выбирают худшее.       — Не самый подходящий момент, но у меня кое-что есть, — Озаки, словно в последний раз задумавшись и наконец-то решившись, поднимает со стола телефон.       — Жги, подруга, — Чуя, толком ничего не видя вокруг, наливает себе еще порцию коньяка.       — Тот парень. Я подергала своих знакомых и оказалось, что он тоже в Токио. Какой-то мелкий андеграундный дизайнер. У него квартира в десяти минутах от Шибуи.       — Поточнее?       — Подожди, сейчас сброшу адрес. Не мне давать советы, но… даже если ты считаешь, что тебе станет легче, то, поверь, не станет.       Озаки стучит длинными ногтями по экрану, и в кармане у Чуи вибрирует телефон. Боже, как легко свернуть не туда. Как легко попасться на собственное отчаяние и гнев. Ружье на стене — оно же всегда стреляет и всегда попадает в цель?       — Побудешь с Дазаем до утра? — сухо спрашивает Чуя. — Так, на всякий случай.       Озаки равнодушно кивает, а потом отворачивается к окну. До рассвета осталось совсем чуть-чуть. Пожалуй, она сумеет задержаться.       — Кека встает в восемь. Успеешь?       — Вернусь в семь тридцать.       И Чуя идет в гостиную, где все это время, все эти долгие-долгие дни, в одном из шкафов его дожидался огнестрел. Сотни раз ему снилось, как он сбрасывает ствол в реку. Пару раз он был уверен, что действительно сбросил, но... вот он.                    В Шибуе в любое время суток есть люди. Просто они разные. Утром — спешащие на работу сотрудники бесчисленных магазинов. Днем — шопоголики. Вечером — шумные компании. Под утро — алкаши и ленивые полицейские патрули.       Чуя останавливает машину у дома, который указала в сообщении Озаки, и бегло осматривается. Никаких камер. Даже шлагбаумов нет. И все равно нужно перестраховаться.       Номер Фицджеральда Чуя помнит наизусть. Дозвониться ему напрямую, особенно в такой час, — сродни чуду наоборот, но Фицджеральд неожиданно отвечает. Видимо, тоже вспоминал Чую недавно.       — Наконец-то закончил со своей хандрой и решил подзаработать? — вместо всякого приветствия, как и подобает успешному дельцу, который четко осознает, что время — буквально деньги.       — Не совсем. Скорее, мне нужна помощь, но если все пройдет нормально, то я готов поработать на тебя снова.       Фицджеральд смеется, но мысленно уже наверняка оценивает рентабельность ненадежной инвестиции в чужое честное слово.       — Почему не позвонил секретарю?       — А он что-то решает?       — Нет, но с мелочами бы помог.       Чуя не помнит, кто был последним секретарем Фицджеральда. Они всегда менялись так быстро, что и заморачиваться на этот счет не стоило.       — Что ж, — продолжает Фицджеральд, — если ты меняешь услугу на услугу, то я весь внимание. В конце концов, ты ни разу меня не обманул. Да и работал порядочно.       Чуя закрывает уставшие глаза, перед которыми настойчиво возникает образ Дазая, и трет веки.       — Мне понадобятся документы. Чистые. На любое имя, но чтобы на таможне прокатило.       — Ого, — плотоядная улыбка Фицджеральда ощущается в смягчившемся голосе. — Кажется, ты собираешься натворить что-то хреновое. Чуйка меня не обманула. Но мне бы очень пригодились руки за пределами Японии, так что пойдет.       — Спасибо, — голос Чуи скрежещет ржавчиной. — К полудню успеют сделать?              — После полудня. Часам к трем. Заезжай. И постарайся не попасться до этого момента. В последнее время на меня наседают копы, у них там какой-то новый управленец на префектуру, еще не научился не лезть. В общем, вытащить тебя не получится.       Фицджеральд — лучший партнер в делах. Жаль, что дела такие хуевые.       — Ну а вообще, как оно? — неожиданно спрашивает Фицджеральд. — Потянешь переезд?       — Скорее всего. Если документы в порядке.       В памяти мелькает еще одна фигурка. Девичья. Слабая. Точно. Совсем позабыл. Бессвязные мысли идут одна за другой, никак не желая останавливаться, и Чуя неожиданно для себя выпаливает с каким-то странным участием и теплом:       — Как дочка, Фрэнсис?       — Умерла позапрошлой весной. Тупоголовый врач выписал ее раньше срока и сказал, что все в порядке. Через несколько дней упала в гостиной. Приступ. Меня не было дома.       — Соболезную. Мне жаль.       — Прекрати. Лучше иди делай то, что собирался. Как-нибудь потом поговорим.       Ах, да. Время — деньги.       Чуя выбирается из машины и обнаруживает, что входная дверь в комплекс не закрыта. Она заложена осколком кирпича. На внутренней стороне двери записка: «Ждем врача».       Чуя проскальзывает внутрь. Консьержа нет. Какой удобный и замечательный день.       Он поднимается по лестнице, избегая лифта, где наверняка есть камеры, и оказывается перед нужной дверью на четвертом этаже. Всего тут еще три двери, так что придется быть потише.       Пистолет оттягивает глубокий карман пальто и жжет бедро сквозь толстую ткань. Чуя терпеливо жмет на кнопку дверного звонка, слыша отголоски безвкусной трели, и терпеливо ждет. И снова, и снова, и снова, пока в глубине квартиры не раздаются шорохи и шарканье босых ног по полу у самого порога.       — Какого хера тебе надо? — бубнит сонный голос за дверью.       — Полиция. Открывай.       Может быть, парень совсем тупой. Может быть, он пьяный или попросту не проснувшийся до конца. Все может быть. Но ему чертовски не повезло.       Дверь открывается с тихим щелчком слабенького замка. Чуя быстро подставляет ногу между дверью и косяком, а потом в том же убийственно молниеносном темпе выставляет вперед выхваченный из кармана ствол.       — Только не ори. Видишь глушитель? Я тебя все равно успею пристрелить и съебаться.       Несчастный пятится назад, широко открывая и закрывая рот. Господи, да его инфаркт ебнет раньше, чем Чуя.       Он покорно поднимает руки, показывая, что не собирается сопротивляться. Чуя проходит в полутемную прихожую, закрывает за собой дверь и теснит незнакомца к противоположной стене.       — Харуто, — отвечает он, стуча зубами.       — Прекрасно, Харуто, — Чуя тыкает стволом прямо под ребра. — Поговорим немного?       Харуто медленно, как будто во сне, кивает. Возможно, ему кажется, что он так и не проснулся, и через пару минут прозвонит будильник.       Такой обыкновенный на вид. Средний рост. Стандартное лицо. Но Чуя, даже если бы сейчас развернулся и ушел, смог бы его опознать из тысяч.       В итоге опознавать придется полиции и каким-нибудь родственникам, если они есть. Будет просто. Предельно просто. Не каждый день кто-нибудь подкидывает такую легкую задачу, убивая человека прямо в его квартире.       — Скажи-ка, — Чуя взвешивает тяжелый ствол в руке, — ты часом не увлекаешься съемками?       В глазах напротив гигантский знак вопроса сменяется паникой. Все понял, засранец.       — Он был невменяемый, — Харуто вжимается в стену, словно это его спасет. — Он сам позвал.       Господи, какая мерзость.       Чуя бьет наотмашь рукой с пистолетом в ней. Оплеуха металлом — резковатое начало разговора, но ничего, переживет. Именно это — переживет.       Харуто сгибается, стекая по стене, и судорожно хватается за разбитое лицо. Сквозь дрожащие пальцы хлещет кровь и густо капает на пол. Он слепнет от боли, наугад пытается поймать Чую за пальто, но Чуя отходит на шаг назад и опускается на корточки перед своей жертвой.       — Это всего лишь рассеченная бровь, — Чуя хлопает Харуто по плечу. — Поэтому так много крови. Не худшее, что тебя ждет.       Харуто отнимает ладони от лица и закусывает запястье, чтобы не издать лишнего звука.       — Правильно, — Чуя как будто действительно хвалит. — А теперь отвечай. Я уже знаю, что видео снял ты. А кто слил?       Глаза Харуто потухают. Он вытягивает ноги, опускаясь на задницу, и пятками развозит кровь по полу.       — Ладно, я допускаю, что ты — тупой сукин сын, который ни разу не думал о других. Не думал, что некоторые травмы не лечатся. Но ты даже не догадался держать в тайне то, что натворил. Как считаешь, пиздил бы я тебя сейчас, если бы ты сам не растрезвонил на весь интернет?       Харуто быстро качает и затем так же спешно кивает головой, не понимая, нужно ли ему соглашаться или отрицать.       — Убери, блять, руки, — Чуя отрывает запястье от лица Харуто. — Скажи мне хоть что-нибудь, чтобы я передумал прострелить твою никчемную башку. Дай мне вескую причину оставить тебя в покое.       Харуто хватается за этот шанс. Он давит всхлипы и срывающимся шепотом частит:       — Я понятия не имел, что он встречается с кем-то вроде тебя.       — Тогда не встречался. И я был другим. Но, поверь, все равно бы тебя голыми руками удавил.       У Харуто явно нет оснований не верить. Доказательства — прямо перед ним. Он меняет тактику и заискивающе смотрит Чуе в глаза.       — Но ты знал его. И наверняка знал, что он жрал любую дрянь. Боже, да он в тот вечер имени своего не помнил, — шепот срывается на приглушенный нервный смех. — Не я, так кто-нибудь другой.       — Какая жалость, что все-таки ты.       — Да боже. Это был самый жалкий секс в моей жизни. И ты реально пришел разбираться из-за такой дешевки? Ну, чего он стоит?       Чую перекашивает. Некоторые люди неисправимы. Он сам неисправим. Без разницы. Пути назад уже нет.       — Он мне стоил всего.       Чуя поднимается с корточек. Он хрустит затекшей шеей, разминая ее, и это выглядит так, словно ничего хуже расквашенной рожи уже не случится. Харуто с облегчением закатывает глаза, забыв о боли, и растягивается на полу во весь рост. Нет, он неверно интерпретировал знак. Он вообще ни черта не понял. Н и ч е р т а.       Чуя со всей дури пинает под ребра, и Харуто сворачивается вытащенным на поверхность дождевым червем. Он совсем не дышит. Солнечное сплетение сковывает жуткая боль.       — Я не шучу. Он мне правда стоил всего.       Выдох.       Удар.       Выдох.       Удар.       Чуя не замечает, как в итоге садится на пояс Харуто и с упоением превращает его лицо в месиво. Собственные костяшки он превращает в сплошную саднящую рану. Ненависть — самая надежная анестезия. Погружает разум в такой сон, что шанс проснуться — один из ста.       Сдавленные стоны быстро превращаются в хрипы. Харуто блюет желчью и кровью, и Чуя поворачивает его голову вбок, чтобы не дать захлебнуться. Нет, только не сейчас, когда он нашел того, кого можно обвинить в каждом подлом грехе этого ебаного мира, в каждой безнадежной минуте, проведенной с Дазаем и без него.       Пол липкий от крови. Рукава Чуи промокают. Он в очередной раз закатывает их, но они все равно оказываются в этом кровавом бардаке. Сколько лет ему дадут, если поймают? А если свяжут с Фицджеральдом?       Дыхание Харуто становится слабым и поверхностным. Он вот-вот не выдержит, и все закончится. Бормочет что-то бессвязное, из чего Чуя собирает по случайным обрывкам-лоскутам.       «Мне жаль».       Чую перекашивает от омерзения. Харуто нисколько не жаль. Такие, как он, не знакомы с жалостью и состраданием. Любое мучение для них — норма, пока собственная шкура в безопасности.       И вот такое ничтожество Чуя собирается добить. Вот из-за такого ничтожества он, скорее всего, никогда не вернется в Японию.       Дазай не просил.       Дазай не просил мести.       Она ему вообще не нужна.       Это — прихоть Чуи. Его вымышленное искупление и надуманная вендетта. Такой же изощренный план умирающей совести. Такой же, как у Дазая. Как у Озаки. Как у всех, кто когда-либо испытывал ту боль, от которой не сумел спрятаться.       Лишь на секунду зрение жестоко обманывает Чую. Лицо Харуто мельком заменяется на лицо Дазая, потерявшее очертания. Чудовищный глюк.       Чуя в ужасе отстраняется, в ужасе осматривает свои грязные руки и внимательнее — изуродованное лицо под ними. Красная пена лезет изо рта, словно кто-то накачал Харуто ею изнутри, и разбитые спекшиеся губы что-то бормочут по инерции.       Чуя вскакивает и, едва-едва приметив дверь справа от себя, залетает в ванную. Из крана бежит ледяная вода, которой он плещет себе в лицо. Боже. Сначала нужно было отмыть руки. Это дерьмо теперь повсюду.       Желудок выворачивает спазмом, но наружу ничего, кроме воздуха, не выходит. Ему наверняка стало бы чуть легче, если бы его стошнило.       То в холод, то в жар.       Липкий пот с резким запахом.       Чуя набирает номер скорой.       Через пару гудков ему отвечает дежурная.       — Экстренная служба.       — Избиение. Тяжелые травмы.       Чуя называет адрес и, не оборачиваясь, выбегает из квартиры. Ноги несут его обратно тем же путем, которым он пришел. На одном из пролетов желудок снова пытается очиститься, но блевать нечем. Чуя старается не вдыхать лишний раз, потому что от него нестерпимо воняет кровью.       Его припаркованная машина, чистая до блеска, отражает гладкой поверхностью первые лучи.       Что ж, он не сделал ничего непоправимого.              Озаки отшатывается в сторону, когда Чуя вновь проходит на кухню и, не снимая пальто, наливает себе коньяк в стакан.       — Ты…       Чуя перебивает мгновенно:       — Нет. Но ты ведь о чем-то думала, когда давала мне адрес, верно?       Справедливо.       Озаки поджимает губы.       — Семь тридцать, — Чуя сверяется с часами, хоть в этом и нет нужды. — Тебе пора.       — И правда, — Озаки невозмутимо допивает остатки дрянного коктейля и, уходя, хлопает Чую по плечу. Немного брезгливо, ведь на рассвете пасмурного дня ни черта не видно на темной ткани пальто.       — Пожалуйста, — она хмурится, и ей жутко не идет. — Никогда не звони больше. Я обещала Кеке не участвовать в сомнительных авантюрах.       Дело не в Кеке. Вернее, не только в ней. Просто все скандалы, которые заканчиваются увечьями и, возможно, полицией, совсем не во вкусе Озаки. Ей больше по нраву моральные страдания. Физические ее коробят.       Дверь за Озаки закрывается тихо. Ее тут словно никогда и не было.       Чуя снимает плащ и заталкивает его в огромный бумажный пакет из ближайшей закусочной. Следующий шаг — душ. Такой горячий, чтобы аж стоять под ним больно было.       Он трет себя всеми подряд гелями, которые находит на полочке, и в итоге переходит к куску мыла (а где веревка?). Разорванные костяшки жжет водой, жжет любым прикосновением, но заслужил ведь. Заслужил как никто другой.       Потому что был не просто наивен, а банально туп.       Потому что едва-едва не убил ради Дазая, которому, в сущности, нет никакой разницы.       Потому что потерял контроль и человечность.       Кстати, Дазай.       Чуя находит его на кухне. Тот сидит на месте Озаки и задумчиво крутит в пальцах то липкий стакан, то почти пустую бутылку.       — Ты действительно собирался это сделать?       Дазай — в его, Чуи, футболке. Дазай — в его, Чуи, квартире. Но это значит ровным счетом ничего, хотя перед глазами назойливо мелькают кадры одной прекрасной, пусть и слишком короткой, весны. Ничего не вышло. Ничего бы не вышло ни в одной параллельной вселенной.       У Озаки и Кеки получилось потому, что Озаки хоть и дрянь, но у нее есть свой крошечный моральный ориентир. Да, ущербный и извращенный, но наличие хоть каких-то святынь уже намекает на способность исправиться или, по крайней мере, не делать хуже.       У Дазая и Чуи ни за что не получится.       Эта мысль становится такой отчетливой и простой, что вот протяни руку — ухватишь пальцами в воздухе.       — Ты действительно собирался убить его? — Дазай настойчиво повторяет вопрос.       — Ты удивлен? — Чуя спрашивает раздраженно, точно ему сейчас придется объяснять самую элементарную вещь на свете. — Есть вообще что-то, чего я бы не сделал из-за тебя?       Не ради тебя.       Из-за тебя.       Дазай хмыкает и наливает остатки виски в стакан. Если бы все пошло другим путем, если бы в голове не щелкнуло, если бы Чуя вернулся из леса с лопатой и трупом на счету, он бы поступил точно так же.       Ну же. Надо просто обвинить Дазая в своих бедах, и жить станет проще. Надо просто повесить на него свои ошибки: что переехал в Токио, что вляпался в ебучий криминал, что потратил столько времени, а теперь вот — чуть не взял еще один грех на душу.       Недостаточно.       Даже этого признания недостаточно.       — Ты ведь осознаешь, что разрушил себя сам? — Дазай подходит к Чуе, не выпуская стакана из рук. — И что я не хотел ничего подобного. Не просил верить в меня и следовать за мной.       Лицом к лицу — проще и понятнее.       Красивый, но ровно настолько же, насколько красива Озаки или любой другой человек, выигравший генетическую лотерею.       Глаза Дазая — самые обычные, не такие, какими Чуя их видел эти годы.       Но он все равно их не забудет, несмотря на то, что скажет прямо сейчас.       — Плевать. Я прошел свою шоковую терапию. Твоя наступит скоро, — Чуя искренне поражен тем, что способен оставаться спокойным внешне, когда падают и рушатся установки. — Ты ведь успел получить американскую визу?       Дазай медленно кивает.       — Уезжай. Билеты на ближайший рейс и вон отсюда. Наконец-то сделай что-нибудь достойное. Тебе будет сложно в другом месте, но ты встретишь новых людей. Занимайся музыкой, пиши какую-нибудь книгу или найди работу. Что угодно. Только не проеби еще один шанс.       — Не поедешь со мной?       — Нет. Я полечу куда-нибудь в Европу.       — И ты больше не собираешься играть в спасателя?       — Нет.       — Ты тоже хочешь нормальной жизни?       — Да.       — Без меня?       Кивок.       — Поздравляю, ты здоров.       Дазай неожиданно меняется в лице, становясь жутко похожим на прежнего себя, и мягко целует Чую в уголок губ. Дазай, конечно же, однажды убьет себя, но — не на глазах у Чуи, и это — самый лучший прощальный подарок, который он способен сделать.              Чуя оставляет почти все вещи дома. С собой он берет только один чемодан и с этим же чемоданом едет к Фицджеральду. Пачка сигарет, припрятанная на черный день в бардачке, не вызывает тяги. Черный день ведь уже наступил. Вот он. В самом разгаре где-то за тучами.       Чуя забирает пачку, комкает ее и выбрасывает в мусорный контейнер рядом с парковкой. Туда же он выбрасывает письмо Дазая, который прямо сейчас должен паковать свои дизайнерские (дрожь бежит по спине) шмотки. Соврал он или нет, что улетит в Штаты, — открытый вопрос, но Чуя не должен даже думать об этом.       В приемной Фицджеральда неожиданно людно и шумно. Рядовые сотрудники, обычно имитирующие здесь работу совершенно липовой компании, носятся туда-сюда с кипами бумаг и трамбуют эти бумаги в картонные коробки.       Фицджеральд сидит у себя в кабинете. Все телефоны вокруг него разрываются, но он, откинувшись на спинку кресла, меланхолично разглядывает потолок.       — О, Накахара, — Фицджеральд садится прямо. — Твои документы готовы.       — Какого хера у вас тут творится? — Чуя озадаченно выглядывает обратно в приемную, где какая-то женщина роняет забитую бумагами коробку и тут же принимается рыдать.       — Я же тебе говорил про нового главного в префектуре? — Фицджеральд выкладывает на стол полиэтиленовый пакет с новеньким паспортом внутри. — Эта сука продолжает рыть под нас, так что у нас тут уборка. Пожалуй, возьму отпуск и слетаю домой.       — У тебя нет отпусков, — Чуя забирает пакет со стола и вытаскивает из него паспорт.       — Верно. Но если я скажу, что просто сваливаю, то все тут же побегут к копам каяться и давать чистосердечные ради сделки со следствием. Похоже, моя карьера в Японии закончена.       — Штаты тебя не выдадут по требованию японского правительства?       — Черт бы его знал. В любом случае, домой я на пару недель, пока следователи будут составлять дело, а там уже на какие-нибудь распрекрасные острова. Желательно — как можно дальше и от Штатов, и от Японии.       — Что ж, удачи, — Чуя совершенно искренен. Интуиция подсказывает ему, что возвращать должок Фицджеральду не придется. В ближайшие двадцать-тридцать лет точно.       — И тебе.              Европа встречает Чую совершенно непривычным бытом, но вместе с тем — отсутствием каких-либо тревог. Жизнь не становится проще. Напротив, Чуе, даже с деньгами от Фицджеральда, приходится искать работу, чтобы иметь законные основания остаться в одной из этих милых старомодных стран.       Сначала он вовсе не думает об отношениях (но много думает о Дазае вопреки усилиям не делать так), а затем замечает, что вокруг так много похожих на него людей. У одного — глаза огромные и темные. Второй — в башку простреленный. Третий — все вместе.       Лишь потом до Чуи доходит, что только таких он и замечает.       Туннельное зрение тянется к чему-то уже знакомому.       По вечерам Чуя листает сотни кабельных каналов и видит Фицджеральда на CNN. Оказывается, его план был идеален, он просчитал все, кроме одного простого факта — ордер на арест уже был выдан тем самым выскочкой из Токио. Его взяли прямо в аэропорту на глазах у изумленных пассажиров того же рейса. Судебный процесс растянулся на месяцы.       Еще одна частичка прошлого зрелищно умирает прямо на экране.       Иногда Чуя добирается до музыкальных каналов, но там — ничего. Ничего о Дазае или с Дазаем. Жив или нет — неизвестно.       Но Чуя клянется себе не лезть и не искать.       Он клянется себе забыть о Дазае больше, чем кто-либо когда-либо узнает.