elementum

Солнечные дни в центре города — всегда катастрофа, но этот ещё можно пережить. Кенма смотрит на поставленный перед ним заказанный коктейль, тыкает пальцем цветастый миниатюрный зонтик и даже не находит, с чего бы остаться недовольным. Обнаруженный свободный столик уличного кафе, спрятанный в тени и достаточно отдалённый от остальных, чтобы чувствовать себя уединённо — случаются же ещё чудеса света. — Я с тобой не согласен, Кенма. Вот уж не новость. — А что же так. — Ты всё ещё с презрением относишься к людям, но при этом любишь написанные ими книги и песни, играешь в созданные людьми видеоигры и смотришь фильмы, — Акааши недоумевающе морщится. — Как ты можешь разделять творчество и творцов? — Творчество даётся людям свыше, — поясняет Кенма, устало подперев рукой подбородок. — Сами творящие люди — всего лишь проводники. — Да чушь это всё! Твоя человекофобия с годами обрастает только ещё большим маразмом. — Теперь мне не отделаться от мысли, что именно Высшие придумали аниме, — тревожно жуёт сэндвич Хаджиме. — А ведь правильно мы не верили, что Высшие отошли от дел, — поддерживает теорию Акааши. — Всё-таки они до сих пор правят миром, пусть теперь и другим способом. — Вы идиоты, воспринимающие всё буквально, — закатывает на них глаза Кенма. — Хочешь сказать, это Высшие решают, например, чем закончится сериал или киношная сага? — не успокаивается Хаджиме. — Ох, у кого-то больная тема проснулась, — усмехается Тоору, трубочкой гоняя в бокале мятные листья. — Вот видишь, Хаджиме, а ты из-за концовки злился на сценаристов — не тем ребятам ты предъявляешь претензии. — Ну Высшим я предъявил достаточно в своё время, — ухмыляется Хаджиме и отводит взгляд, случайно царапнувшись упоминанием прошлого. Кенма чувствует вину за поднятую тему, которая обшучивается только для виду, хотя правду осознают все — время лишь приглушает, но никогда не исцеляет полностью. — Коктейль почти тёплый, а я просил ледяной, — жалуется он, отвлекаясь от споров. Тоору вздыхает, взмахивает рукой и брызгает в воздух крупными водяными каплями — Акааши ловит их на ладонь, накрывает пальцами и высыпает в бокал ледяной горстью. — Выпендрёжники, — фыркает Кенма и отпивает из трубочки охлаждённый коктейль. Сидящий напротив Хаджиме молчаливо за ним наблюдает. — Если остынет пирожок, то ты знаешь, к кому обратиться, — подмигивает он. Кенма невольно улыбается и отвечает благодарным кивком. — Тысячелетия понадобились, чтобы понять, для чего вы мне все нужны, — язвит он, хотя все понимают, что на самом деле он имеет в виду, и это непроизнесённое, но ощутимое каждым, обнимает затишьем и уютом их почти беззаботные посиделки. Мы все здесь — примирившиеся и воссоединённые — и всё ещё держимся друг друга, чтобы не загнуться в потоке вечности, надоевшем нам всем до тошноты. Кенма от своих слов не отказывается. Люди — сложные, проблемные, бесполезные и в основном зря придумались на этот свет. Но при этом Кенма принимает их как источник развлечений и только за это, наверное, уж как-нибудь их потерпит. Одного из них он потерпит особенно близко — представления о допустимой близости у Кенмы свои, и расстояние в несколько метров и даже разделяющая стеклянная дверь для него уже значат непозволительно много. Куроо Тетсуро — двадцать шесть лет, молодой и уже натворивший шуму писатель, твиттерский остряк и король дерзких интервью, автор одной из любимых Кенмой серии книг. Уже полтора года не выпускает продолжение, не мелькает на публике, а в интернете всё чаще стал шутить на тему смерти. Кенма решает выяснить лично, что мешает Куроо писать — всего лишь как фанат, измученный ожиданием новой книги, ничего более. Следит он за ним в его же дворе, спрятавшись в ветвях растущего прямо у дома дерева. Хитрому Акааши маскироваться куда проще — мгновенное слияние с воздухом и идеальная невидимость. Кенме же приходится изловчаться и подстраиваться под окружение, сливаясь то с древесным стволом, то с шумящей кроной, превращая кожу в кору и обрастая ветвями с подрагивающей листвой. Отточенные за века способности даются Кенме без каких-либо трудностей, но всё равно он чувствует себя глупо, выделываясь и осторожничая из-за какого-то смертного. Смертный всё это время валяется на полу по ту сторону стеклянной двери, щёлкает что-то в поставленном рядом ноутбуке и периодически зевает. А ещё перекатывается на спину, поднимает вверх руки и надолго замирает, тянувшись к потолку, переворачивается на живот, вжимается щекой в пол и безразлично поглядывает на растущие во дворе красно-жёлтые тюльпаны. Что-то подсказывает Кенме, что не так у творческих личностей происходит процесс созидания. Хотя, возможно, Куроо таким образом настраивается и копит вдохновение, и Кенма тогда решает подождать ещё немного. Куроо ещё долго зреет и наконец дозревает до того, чтобы вовсе всё бросить и уйти из дома. Кенма раздражённо плюётся и ныряет подальше в тень, чтобы не оказаться замеченным с земли. Куроо выходит на крыльцо, накидывает капюшон и закуривает, устало выдыхает, прищуриваясь на свинцовое беспросветное небо, и уходит со двора. Кенма из любопытства продолжает слежку — передвигаться теперь приходится по земле, но Кенма терпит и это, тем более что идёт Куроо неспешно, редко сворачивает и не меняет стороны улицы, пока не добирается до лестничного спуска в парк. В парке Кенме поспевать за Куроо гораздо легче — все деревья переплетены друг с другом ветвями, и ему не нужно каждый раз спускаться на землю, чтобы перебраться с одного на другое. Кенма любит этот парк. Здесь легко стирается граница, где парк переходит в лес, неподалёку по каменным украшенным клумбами ступенями можно спуститься к пруду, а у раскидистых кустов часто разгуливают дикие коты. Кенме нравится их гладить, а после завороженно разглядывать на своих запястьях подсыхающие царапины. Куроо специально выбирает безлюдные тропы и старается уйти глубже в парк, как будто в попытке затеряться и от всех сбежать, но вот только больше всего Куроо хочет сбежать от себя самого, а от себя не скрыться, даже если примчать на иллюзорный край света. И всё же Кенме интересно узнать причину его душевных метаний. Страдаешь от одиночества и не можешь отыскать нужного человека? Всё приходит в своё время, а ты, всегда окружённый людьми, рано или поздно пересечёшься с кем-то своим нужным. Никого не ищешь, потому что одиночество для тебя не бремя, а подарок? Так разве это не прекрасно? А ещё у тебя есть признание, любимое дело, слава и деньги, публика, любящая не только твоё творчество, но и тебя самого. Так чего же тебе не хватает, идиот? Кенма тем временем не замечает, как Куроо пересекает ограждения и оказывается в перекрытой под ремонт части парка. Кенма невольно следует за ним и застывает в листве склонившегося над обрывом дерева — там крутой спуск с вывороченными пнями и остриями обколотых камней, болтающиеся на ветру оградительные ленты и покошенный предупреждающий знак. Куроо встаёт на самый край, спихивает носком кроссовка мелкие камешки и всматривается в скатывающуюся с отскакивающим эхом высоту. Кенма наблюдает за ним настороженно сверху, оглядывается по сторонам и надеется, что кто-то из следящих за порядком заметит Куроо и прогонит его с запретной зоны. Но рядом никого нет, и Куроо зачем-то садится на корточки, цепляется за каменный выступ и наклоняется вниз, рассматривает что-то в корнях выдернутого пня и тянет к нему свободную руку. И срывается вниз вместе с отколовшимся куском земли. Кенма действует быстрее, чем успевает осмыслить. Кидается следом, свешиваясь на зацепившихся за ветви удлинившихся волосах, преображает руки в лианы и секундным рывком добирается ими до Куроо, подхватывает и крепко оплетает, чтобы не уронить. Куроо в его руках не шевелится, не издавая ни звука и покачиваясь на обвивших лианах, как на канатах, и медленно задирает голову. Кенма только сейчас замечает в его руках причину его необдуманного скалолазания — маленький перемазанный в грязи серый котёнок, очухавшийся от немого шока и завопивший перепуганным писком. Кенма радуется, что хотя бы второй акробат не впадает в панику и ведёт себя тихо. Они с Куроо так и замирают над высотой — скованные неловким молчанием и не сводящие друг с друга глаз. Обтёртый полотенцем котёнок шебуршит по углам взъерошенным комком, покачивается на слабых лапах и жмётся к стене, чтобы не упасть. Куроо ставит перед ним миску и насыпает откуда-то взявшийся корм — то ли всегда ждёт возможных кошачьих гостей, то ли ест его сам. Котёнок припадает к миске тут же и умилительно хрустит, и комнату сразу же накрывает щемящий уют. Кенма вообще не очень понимает, зачем сюда притащился. Наверное, просто хотел лично убедиться, что с котёнком всё будет хорошо. Чего не скажешь пока о его недоспасителе, но играть в няньку или опять в супергероя Кенма не собирается. У тебя есть теперь котёнок, дурачьё, с чего бы тебе быть не в порядке? Кенма убеждает себя, что в этом доме никто больше не натворит глупостей (во всяком случае, не в его присутствии), прячет руки в карманы и собирается молчаливо уйти. — То есть ты так и не скажешь мне, что это такое было? Кенма оборачивается в недоумении. Куроо с любопытством перехватывает его взгляд и шумно отпивает из кружки чай. После того, как Кенма вытащил его из оврага, они ни словом не обменялись, как и весь путь до дома Куроо, и Кенма уже и не думал, что тишина между ними нарушится. — Котёнок спасён, ты — вроде тоже, — Кенма с презрительным видом обводит рукой комнатный бардак. — Больше мне здесь делать нечего. — Но я хочу объяснений. — Объяснений чего? — Ну знаешь, возникнут некие вопросы к парню, который стрельнул из рук грёбанными лианами. Кенма злится. На свою засветившуюся стихию, на дурного котёнка, застрявшего на краю пропасти, на ещё более дурного Куроо, так отважно полезшего навстречу неминуемой возможности сломать себе шею. — Сделай вид, что ты ничего не видел. — Здорово. — Тебе же лучше оставаться в неведении, а то ещё перегрузишь свой мозг информацией, не поддающейся обработке примитивным человеческим разумом. — Ты грубый. — Может, позволишь мне всё-таки уйти? — А теперь вежливый. — Я ухожу. Кенма разворачивается и уверенно направляется к дверям. Куроо дёргается за ним в порыве остановить, встряхивает нечаянно рукой и роняет кружку. Кенма оборачивается уже в дверях и вытягивает ладонь, выстреливает оплетающими корнями и уже у самого пола подхватывает летящую кружку, спасая неуклюжего балбеса от взрыва осколков. Кенма снова мысленно ругает себя за внезапные приступы благородства и ловкости, вздыхает и поднимает голову. Куроо бессовестно улыбается. — Может, задержишься всё-таки и побудешь моим ангелом-хранителем? Кенма недоумевающе кривится, ставит кружку на стол и втягивает корни обратно в ладонь. — Ангел? — он усмехается, привалившись плечом к дверному косяку. — У меня ранг повыше будет, знаешь ли. Был — если уж говорить точнее, но прошедшее время всегда неприятно колет, поэтому лучше обходиться без него. Куроо, похоже, смутить ничем нельзя — только заинтриговать. Он берёт со стола кружку, всплёскивает остатки чая на дне и не сводит с Кенмы выжидающий взгляд. Кенма всё ещё намеревается уйти, но вздрагивает и смотрит вниз. Подобравшийся втихаря котёнок без стеснений к нему прижимается, трётся об ногу и поднимает крохотную лохматую голову, смотрит жалобно в глаза и пискляво мяукает. Кенма раздражённо цыкает. И не может не остаться. Двор скрывается за завесой расползающихся дождевых капель, искажается и размывается, и Кенма убирает ладонь с холодного стекла, разворачивается и оглядывает комнату. Куроо опять что-то высиживает перед ноутбуком — то ли вновь мучается в ожидании вдохновения, то ли просто проверяет соцсети, выискивая повод сострить или блеснуть чёрным юморком на радость аудитории. Наевшийся котёнок отсыпается, свернувшись в сползший с дивана край пледа. Кенма скрещивает руки и едва сдерживается, чтобы не повеситься на собственных лианах, потому что в этом доме гнетёт всё — безразличный бардак, заевший ритм бьющегося о стёкла дождя, монотонное отстукивание клавиатуры, тяжесть вздохов и протяжное гудение включенной лампы. Слишком много тоски для всего лишь четырёх стен — для Кенмы, впрочем, это самая привычная среда обитания. Куроо отталкивается от стола и отъезжает на колёсиках стула, потягивается и потирает левый глаз, а правым, спрятанным под косой чёлкой, поглядывает на Кенму. — Может, кофе хочешь? — интересуется он, растягивая фразу зевком. — Не отказался бы. — На кухне есть всё необходимое. — А ты не очень-то гостеприимный. Я хоть не первый, кто вошёл в этот дом? — Ох, нет, гости тут бывают. Такие, знаешь, которые с утра здесь сами по себе. И они сами заваривают себе кофе. — И что же это за гости такие? — Я никогда не запоминаю имена. Кенма хмурится и бросает взгляд на маячащий со стола едва живой кактус. У Куроо круглосуточное состояние “плевать”, доходящее до критичного, у него бардак в комнате, бардак в людях, бардак в мыслях, и в побеге от всего начинают заманивать отвесные края. — Боже, я же забыл тебя поблагодарить, — Куроо шлёпает себя по лбу. — Спасибо, что спас меня там в парке. — Значит, у тебя не было мысли с этого обрыва скинуться? — Фу, нет, — морщится Куроо. — И больно это, и некрасиво, и больше вероятность покалечиться, чем помереть. Не, есть способы куда лучше. И эффективнее. И эстетичнее. Кенма ухмыляется. Здесь он с Куроо согласен — такой красивый мальчик заслуживает только красивую смерть. — И ещё забыл кое-чего, — Куроо вздыхает и трёт переносицу, будто устал от своей же разговорчивости. — Ты же знаешь, кто я такой? — Да, к сожалению. — Извини, что я вопросы, которые должен был задать по пути домой, задаю только сейчас. — Я переживу. — Просто у меня проблемы с вниманием и памятью из-за таблеток. — Каких таблеток? — Какие попадутся. Кенме уже даже становится за Куроо тревожно. С такой манией саморазрушения новую книгу от него можно не ждать. — У тебя друзья-то хоть есть? — Кенма садится на край стола. — Я имею в виду не подписчиков в твиттере. — У меня не осталось друзей. — Из-за хандры твоей? — Из-за того, что ворую их личности для образов своих персонажей. — Как некрасиво. — А у тебя-то самого много друзей, ворчун? Кенма фыркает и перебрасывает ногу на ногу — случайно передранная у Тоору привычка, которую он никогда себе не хотел. Куроо улыбается и отворачивается к ноутбуку. И ни черта он не пишет, и открытый во вкладках документ игнорирует всеми силами, отвлекаясь то на не касающиеся его споры, то на смешные картинки, то на психоделические короткометражки. Куроо садится за текст, но будто сам же держит себя от него подальше, а после наверняка бесится и злится на себя за потраченный впустую день. Уставший, выгорающий, грызущий сам себя идиот, добивающий себя стенами собственного дома. — Шёл бы ты спать уже, — реакции никакой, и Кенма встряхивает неподвижного Куроо за плечо. — Сворачивайся и выключай всё, ты за сегодня достаточно натворил дел. Куроо всё-таки отрывается от ноутбука, прокручивается на стуле и поднимает на Кенму взгляд — замученный и обрамлённый тёмными кругами, красота. — Если я послушаюсь и пойду спать, ты покажешь мне ещё раз свои выстреливающие корешки? — Я тебе не фокусник. — Ну пожалуйста. — Я этими корешками могу сам тебя добросить до кровати, но не делаю этого, чтобы сберечь остатки твоей гордости. Куроо кривит губы и обиженно отворачивается, грустно проводя пальцем по клавиатуре. Кенма борется с желанием отвесить ему подзатыльник. — Хорошо, я покажу корешки. Куроо тут же закрывает ноутбук, поднимается со стула и без пререканий идёт в спальню. Кенма идёт за ним, подобрав с пола проснувшегося и выползшего из-под пледа котёнка. Темнота спальни пронизывается слабой полосой света, расстилается от угла к углу и кажется почти осязаемой. Здесь нет подобного кабинетному бардака, здесь вообще будто всеми силами пытались не оставить на виду ни одной личной вещи — только светильник в виде Тоторо, поставленный на прикроватной тумбочке, выдаёт какие-то предпочтения и интересы обитателя этой комнаты. Куроо раздражённо задёргивает щель в шторах и валится обессиленно на кровать, ныряет под одеяло и ждёт, когда Кенма выполнит обещание. Кенма закатывает глаза и касается рукой спинки кровати — от ладони разрастаются усеянные листиками стебли, извиваются сквозь расставленные пальцы и расползаются по изголовью, перекидываются с кровати на стену, добираются до потолка, закручиваются и спускаются к Куроо, зачарованно наблюдающему за буйством природы. Один из стеблей выбивается из сплетения, тянется и распускается бутоном магнолии у самого его лица. — Здорово, у меня как будто приход, — любуется Куроо и поуютнее кутается в одеяло. — А ты на ночь останешься? — Вот ещё. — Понятно. Но хоть придёшь завтра? — Я подумаю. — Мы с Лепёшкой будем тебя ждать. — Почему “Лепёшка”? — А недалеко от того места, где мы сегодня благополучно чуть не шлёпнулись, раньше была палатка с лепёшками. — Ты бы тоже стал лепёшкой, если бы всё-таки шлёпнулся. — Да-да, спасибо ещё раз. Куроо засыпает почти сразу — не хочется задумываться, сколько часов сна было в запасе у этой ходячей катастрофы. Кенма касается покачивающегося цветка, чтобы сомкнул лепестки и тоже уснул, и гладит взобравшегося ему на колени котёнка. Он ещё долго вот так сидит на краю кровати застывшей статуей, не тревожа ни спящих, ни разлитый по комнате полумрак. — так мы ещё увидимся с ним? — трудно будет не увидеться с ним в его же доме. — о, так мы снова пойдём к нему в гости? — я навещу его только ради кота. — это кошка. — да-да, я помню. — он тебе нравится. — как занятная обезьянка. — как цинично. — хотя нет, за обезьянками интересно наблюдать, а он как вечно недовольная рыба, сонно врезающаяся в аквариумное стекло. — как занимательно ты врёшь. — зачем мне врать вам? — потому что больше некому. Когда Кенма уже без маскировок приходит к знакомому дому, Куроо как раз возвращается из ветеринарной. — Доктор сказал, что с нами всё хорошо, но нам бы не помешало набрать немножко вес, — сообщает он с довольным видом. — Одолжил у соседей переноску, а то положил её сначала себе под куртку, а она начала визжать и царапаться. Кенма заглядывает в окошко переноски — Лепёшка показывается из полутьмы своего временного домика и заспанно моргает. Куроо покашливает, чтобы снова привлечь к себе внимание. — Останешься на чай? Я сам приготовлю, честно. Кенма делает вид, что тщательно раздумывает, слышит донёсшееся из переноски мяуканье, сдаётся и принимает приглашение. В прихожей Куроо ставит переноску на пол и открывает дверцу — Лепёшка выбирается наружу и деловито утопывает на кухню к уже наполненной кормом миске. Куроо уходит за ней греметь посудой, пока Кенма остаётся ждать в комнате, устроившись у чайного столика. Всё-таки здесь, в отличие от кажущейся необитаемой спальни, куда больше вещей, и Кенма невольно засматривается на многочисленные полочки, заставленные книгами и фигурками, на развешанные постеры и распечатанные страницы из манг, на статуэтки-награды и пристроившийся в углу гитарный футляр. Куроо заходит с подносом и с зажатой в зубах вафлей, а следом прибегает и уже пообедавшая Лепёшка. — Слушай, я ведь даже не знаю, как тебя зовут, — спохватывается Куроо, ставя на столик чайник. — Ты же говорил, что тебе плевать на имена. — На твоё не плевать. Повисает пауза — подозрительно затянутая. Куроо успевает разлить по чашкам чай и высыпать на тарелки сладости. — Кенма, — наконец-то раздаётся ответ. — Ты сейчас его выдумал, да? — Какой мне смысл? — Ты странно замолчал перед ответом. — Просто редко приходится кому-то представляться. — Вот как. — И я решал, доверять тебе или нет. — Почему всё-таки решился? — Сам не знаю. Кенма сбегает от дальнейших расспросов и прирастает к чашке. Куроо понимающе кивает и громко хрустит печеньем. — Что ж, Кенма, я не буду тебя ни о чём расспрашивать, и однажды ты мне сам всё о себе расскажешь. — Нет. — Обидно. Куроо творит кошмар — ест вафлю не целиком, а разламывает перед этим на несколько слоёв. Кенме при виде такого кощунства хочется уйти из этого дома и никогда здесь больше не появляться. — Вот твои кольца, например, — Куроо отвлекается от своего безобразия. — Они же все что-то значат, верно? Кенма выставляет перед лицом ладони. О да, кольца — это его слабость. У него они на каждом пальце — разных размеров и форм, разной остроты и значимости, здесь древности, видавшие смену веков, здесь выгравированные тексты на ныне мёртвых языках, здесь металл, помнящий вой умирающих от чумы, и серебро, которое войну пережило, и золото, из-за которого война началась, и камень, словивший отблеск глаз, в отчаянии распахнутых за секунду до выстрела. — У каждой своя история и своя важность лично для тебя, — Куроо касается кончиком пальца крошечной цепочки, сцепляющей две части кольца на левом мизинце. — Расскажешь мне? Кенма убирает руку, привстаёт со своего места, тянется к Куроо и замирает у самого лица, выдерживает паузу, касается носом волос и шепчет на ухо: — Не твоё ебаное дело. Садится на место и с невозмутимым видом пьёт чай. — Вот отку-у-уда из тебя вываливается эта грубость, — ноет Куроо, тряся над чашкой печеньем. — Я вырос в ужасной компании, — Кенма вспоминает, как однажды Хаджиме, будучи в плохом настроении, с арены обматерил зрителей Колизея. Они снова пьют чай в тишине, и Кенма всё это время мастерски избегает встречного взгляда. Куроо решает пока не мучать его попытками поговорить по душам и меняет тему: — А какая из моих книг твоя любимая? — Которую ты ещё не написал. Куроо хмыкает и шуршит фантиком конфеты. — У моего редактора не получилось меня смотивировать, так теперь ты попытаешься? — Думаешь, не смогу? — О, будешь моей музой? — Да, которая тебя пинает под зад. Куроо равнодушно жуёт конфету и пожимает плечом. Пинками его запугивать бесполезно — он не шевельнётся и под прицелом пистолета. — На самом деле, если так подумать, то какого чёрта я должен тебя заставлять что-то писать? Что-то хорошее из этого выйдет? Вряд ли. Просто, не знаю… — Кенма злится на необходимость много говорить. — Писательство же спасает тебя, верно? — Спасало, конечно. — Почему не спасает сейчас? — Ну так бывает — просто иногда не становится легче. Кенма не знает даже, хочет ли он во всём этом разбираться — любой подобный разговор заранее ведёт в никуда. Будто Куроо уже решил, что его поезд всё равно вылетит с моста, и даже не пытается сбавить скорость — ещё и выглянет наружу, вслушается в скрежет раскачанных рельсов и рассмеётся вылетающему из-под колёс фонтану искр. — Ты пробовал как-то вылезти из этого своего состояния? — Выбраться пытаются, когда есть ради чего, — Куроо встряхивает чашкой и прищуривается на всколыхнувшиеся чаинки. — А для меня всё когда-то важное утратило смысл, если он вообще был, и будет всё равно плохо, даже когда вроде всё хорошо, — Куроо стукает чашку об тарелку и кивает в сторону рабочего стола. — Вон даже кактус. Что ему надо вообще? Я и поливаю, и землю два раза менял, а он всё равно дохнет. Наверное, все на это обречены, кто попадает в мои стены. Кенма допивает свой чай, отставляет в сторону чашку и идёт осматривать несчастный кактус. Удрученность, безысходная тоска и ещё влажный верхний слой почвы — смирение и готовность покинуть этот бренный мир, но привязавшийся хозяин не терял надежды на чудесное исцеление. Кенма поднимает над растением ладонь, рассекает неспешно воздух и подёргивает пальцами, будто стряхивая невидимую пыль. Кактус медленно приподнимается, округляется и обрастает рядами новых иголок, и на макушке распускается большой красный цветок. — Ну что, стало тебе повеселее? — Кенма разворачивается и едва не утыкается носом в плечо подошедшего Куроо, вовремя останавливается и поднимает глаза. — А про стены чушь не неси. Иначе я заберу у тебя Лепёшку, пока ничего с ней из-за тебя не случилось. Куроо в неверии дотрагивается до тончайших лепестков. — Стало повеселее, спасибо, — улыбается он и даже подмигивает. — А за Лепёшку не переживай. Обещаю, что ни с ней, ни с тобой ничего плохого в этих стенах не случится. Кенма не понимает, почему его уже приравняли к жителям этого дома, но возмутиться не успевает. Где-то в соседней комнате звучит приглушённая мелодия, и Куроо, недовольно поморщившись, уходит ответить на звонок. Кенма где-то с минуту слушает его голос за стенкой, напоследок чешет кошачий пушистый лоб, открывает осторожно дверь и выскальзывает во двор. Куроо делает вид, что не заметил. — он тебе нравится. — да с чего вдруг такие мысли? — ты всегда уходишь, когда тебя переполняют непривычные для тебя чувства. — ничего меня не переполняло, я просто допил чай и не хотел больше мешать. — какая неслыханная скромность. — и да, для меня любые чувства — непривычные. — ну вот, ты уже начинаешь откровенничать. — ох, да пошли вы. — ты же знаешь, что не можем. — я выстрелю себе в голову, и тогда вы исчезнете. — н е п о м о ж е т. В день очередной встречи Кенма находит Куроо на крыльце — курящего и обнимающего гитару. — Лепёшка в доме спит, так что тебе придётся терпеть меня сегодня, — Куроо не отвлекается и поднимает взгляд лишь мельком, продолжая ослаблять и натягивать струны. — Я могу просто уйти в разочаровании. — Можешь, конечно, но было бы здорово, если бы ты остался. Кенма понимает, что да — может, ещё как. И садится рядом. Куроо возится с настройкой гитары, подкручивает колки и вслушивается в звучание каждой струны. Кенма скучает под обрывающееся бряканье и разглядывает беззаботно покачивающиеся бутоны тюльпанов — хорошо, что эти цветы исцелять не нужно. Кенме бы труда не составило, но просто для Куроо это важно — чтобы хоть что-то у него оставалось живое. — У меня, кстати, есть некие предположения, кем ты можешь быть, — прерывает тишину Куроо, не отвлекаясь от своего занятия. — Ну-ка удиви меня. — Ты же читал мои книги и знаешь, что я помешан на теме тайных научных экспериментов над людьми. — О нет. — Расскажи, что они с тобой делали, Кенма. Куроо докуривает и тушит окурок в приставленной рядом пепельнице. Кенма закатывает глаза и никак безумные догадки не комментирует. У них изначально всё странно, нелепо и на натянутых струнах, но Куроо будто ничего не боится и ничему не удивляется, и он лучше возьмёт у неизвестного существа ненавязчивое интервью, чем прогонит его или с воплями бросится прочь сам. Куроо радует наконец-то своё ухо идеальным звучанием, усаживается поудобнее и начинает играть. Кенма неосознанно подсаживается поближе, удивляясь контрасту недавнего отрывистого бренчания и хлынувшего мелодичного потока. Что-то затронувшее, поддевшее и заворожившее с первых нот, отыскавшее в шипении помех и вернувшее обратно в забытую гармонию, и Кенма ни слова не произносит, заслушавшись переливами и не отводя глаз от порхающих по струнам пальцев. И не замечает, как из сплетений вен на его запястьях прорываются остриём стебли, изгибаются и разветвляются, соприкасаются и тянутся к гитарному грифу, оплетают вокруг и проползают между струн. Пальцы задевают скользнувшую рядом тончайшую ветвь и застывают, обрывая музыку, и на кончиках изломанных стеблей расцветают чёрные орхидеи. Кенма резко одёргивает руку — цветы осыпаются в рассеявшуюся пыль, и изогнутые стебли врастают обратно под кожу. — Прости, что-то задумался, — оправдывается он и испуганно оглядывает гриф. — Я гитару не испортил хоть? Куроо всё ещё не шевелится под впечатлением. — Скажи, а ты только цветочки можешь вырастить? — Я не буду устраивать тебе тут огород, даже не проси. — Жалко. Кенма складывает руки на коленях, горбит плечи и настороженно замирает, боясь вытворить ещё какую-нибудь глупость. Куроо же наоборот выныривает из ступора и вновь проходится пальцами по струнам. — Никто на мою игру так ещё не реагировал, конечно, — он подбадривающе поддевает Кенму плечом и улыбается, заглядывая в лицо. — Ты — это просто непрекращающаяся череда чудес. Кенма не выдерживает и отворачивается — границы его “близко” не раз уже непростительно нарушены, причём чаще им самим, но с собой он разберётся позже, в гнетущем одиночестве, душащем его в последнее время больше гремящей толпы. А пока он остаётся рядом, скрещивает руки и слушает сменяющиеся гитарные мотивы. И не помнит, когда в последний раз было настолько спокойно. — тебя тянет к нему. — глупости. — глупость — это твоё упрямое отрицание. — какой же бред. — что плохого в том, чтобы заинтересоваться в человеке? — я не акааши, которому башку снесло с первого встречного. — он этого встречного полюбил и не прекращает любить сквозь века. — как трогательно. — ты завидуешь? — чему? тому, что он навечно привязал себя к смертному, и ему придётся раз за разом переживать его смерть? — ты знаешь, что с ним он счастлив. — и притом он сломал себе жизнь. — да что ты вообще понимаешь в том, чтобы быть живым? Кенма нервно усмехается — это уже начинает сводить с ума. Если только он уже не. Кенма вспоминает, что он всегда любил прятаться, маскироваться и вообще вести себя незаметно и таинственно, поэтому вместо уже привычного похода в гости он устраивается на дереве со стороны главного крыльца. Куроо дома нет, и Кенма лишь надеется, что гуляка перед уходом оставил кошке еду. Куроо возвращается поздно вечером и устраивает небольшое представление: топчется долго у входной двери, возясь с замком, громко чихает, покачивается и ложится на крыльцо. Кенма спускается с дерева, озадаченно оглядывает свалившееся тело, докручивает застрявший в замке ключ и открывает дверь, упирается ею в валяющегося Куроо и недовольно смотрит вниз. — Ты заходишь или тут остаёшься ночевать? — О-о-о, Кенма-а-а, ты как обезьянка, — улыбается ему с пола Куроо. — Ты мираж или реальность? Кенма отвечает лёгким пинком в бедро — Куроо ойкает и укатывается в дом. В прихожей Куроо с кряхтением выпутывается из куртки, снимает почему-то только один кроссовок и со спотыканиями бредёт на кухню. Кенма защёлкивает за ним дверь и идёт смотреть, что будет дальше. На кухне Куроо снова не любит вертикальные положения и укладывается на пол, о чём-то возмущённо мычит и хватается за голову, вертится и встряхивает ногой, пытаясь выбраться из оставшейся на нём обуви. Кенма всё это время стоит над ним и наблюдает за его мучительными копошениями, не скрывая разочарования. — Не знаю, в честь чего ты так накидался, но тебе лучше привести себя в порядок. — Не для того я накидался, чтобы быть в порядке. Куроо отшвыривает от себя кроссовок и поднимается с пола — из-за резкого подъёма его шатает в стороны, и пару раз он чуть не влетает в стену, пока не отыскивает подобие равновесия. Лепёшка дёргается от его мотаний и хаотичного топота, пятится назад и испуганно прячется под стол. Кенме уже не до любопытства и веселья. — Кошка тебя боится, — мрачно упрекает он. — А ты? Куроо резко дёргается вперёд — Кенма даже не вздрагивает. И на всякий случай готовится защищаться выстрелом удушающих корней. — Ты обещал мне, что в этом доме мне ничего не грозит. — Ну так вот и успокойтесь оба, никому из вас я вред не причиню, — грустно усмехается ему в лицо Куроо, отшатывается в сторону и устало трёт глаза. — Плохо я делаю только себе. Он садится на пол, упёршись спиной в холодильник, передразнивает фыркающую из-под стола кошку и задумчиво замолкает, решая, куда направиться дальше в своём увлекательном путешествии по дому. Кенма опускается рядом, выжидающе молчит и дотрагивается до его согнутого колена. Куроо заинтересованно косит взгляд. — Что у тебя там, опять цветоч… Блять, Кенма, что это такое?!! Кенма невозмутимо поглядывает на свою руку. Из прорвавшейся на внутренней стороне локтя кожи выползает бутон на извивающемся стебле — шипящий и устрашающе открывающий зубастую пасть. И кусает Куроо в ладонь. — Ай! — вскрикивает Куроо и в ужасе таращится на кровавые следы от укуса. — Зачем он сделал так?! — Чтобы ты пошёл в душ. — А если не пойду? — Он может повторить. Куроо испуганно одёргивает руку, подскакивает, когда зубастый цветок тянется к его боку, поднимается на подкашивающихся ногах и обиженно сопит. — А если я утону во время мытья? — Будь добр, избавь меня от необходимости забегать к тебе в ванную и смотреть на твою голую задницу, — Кенма выразительно морщится. Куроо дуется, изгибается и оглядывает себя со спины. — А если я настаиваю на неё посмотреть? — спрашивает он, поиграв бровями и глупо хихикнув. Кенма молча поднимает руку — кусачий цветок снова кидается в атаку, заставляя Куроо с воплями унестись в ванную и громко хлопнуть дверью. — ты хочешь его спасти. — чушь. — но такой, как ты, спасти не способен. — молчать. — спасать нужно как раз от тебя. — заткнитесь вы все, я сказал. Кенма сглатывает болезненную хрипотцу и утыкается лбом в ледяное стекло. За окнами всё тот же двор — размывается в дрожащую дождливую мозаику и хлещет по ветру изогнутыми ветвями. Куроо отсыпается у себя в комнате — Кенма понятия не имеет, почему остался охранять его сон. — ты даже показал ему нас. — вы сами к нему полезли. Кенма с тяжёлым вздохом задирает голову к потолку, слабо моргает и надеется впасть в застывшую сидячую кому. Сбоку от лица подбирается на вытянутом стебле чёрный цветок, покачивается и касается лепестками виска. — как часто ты сомневаешься, реальны ли наши голоса? — каждый раз после того, как поговорю с вами. — мы говорим с тобой благодаря способностям твоей стихии, всего лишь. — А вот не знаю! — Кенма усмехается полуистерикой, вздрагивает плечами и прячет в ладонях лицо. — Разбужены вы моей силой или же моим безумством. Кенма не помнит, когда это началось. Просто однажды прорастающие из кожи цветы вдруг заговорили. Или Кенма сам их позвал, а они ответили, он правда уже не уверен. Кенме страшнее осознать, что никаких говорящих цветов никогда не было, и он просто свихнулся от одиночества. Кенма не хочет сейчас задумываться и втягивает цветы обратно под кожу — всё-таки стены не выдержат сразу двоих с пошатнувшимся рассудком. А ещё Кенма не хочет никого спасать. Потому что нельзя спасти того, кто сам не хочет быть спасённым, да и у Кенмы нет желания сближаться и разгребать бардак в чужой голове. В конце концов, у всех у них давно сложился свой порядок вещей. Тоору ставит Хаджиме превыше людей, Акааши — человека превыше божеств. А Кенме одинаково плевать на всех. На колени запрыгивает Лепёшка — топчется и мяукает, привлекая внимание. Кошке хочется играться, и Кенма выпускает из руки своего кусачего питомца. Лепёшка настороженно приглядывается к зубастому цветку, подкрадывается и бьёт лапой. Цветок шипит, но не нападает. Лепёшка, приловчившись, бьёт снова — цветок на этот раз уворачивается, и кошка с радостью принимает вызов. Кенма им не мешает — цветок никого не обидит без разрешения, а Лепёшка дальше игривой драки не зайдёт, да и цветку от её ударов мягкими крошечными лапками всё равно нет никакого вреда. Позже за спиной слышатся шаги, и Кенма быстро прячет зубастый цветок. Лепёшка удивлённо моргает и озирается в поисках внезапно исчезнувшего противника. Кенма гладит её по спине, чтобы успокоилась и прилегла пока отдохнуть после битвы. Куроо подходит неспешно, взъерошенный больше обычного и проснувшийся наверняка с чувством вины, садится рядом, сверкая смешными пижамными штанишками, тянется к свернувшемуся клубку и почёсывает кошачий нос, соприкасается с Кенмой пальцами и обнимает его со спины. Кенма вздрагивает в сомкнувшихся объятиях, рукой застыв на кошачьей спине, молчит и прислушивается к неожиданному чужому порыву. — Спасибо, что не уходишь. — Я просто ещё не успел. — Тогда спасибо, что всегда возвращаешься, — Куроо жмётся виском к виску, рвано выдыхает и прячет в изгибе шеи смешок. — Господи, я ведь даже не знаю, что ты такое, но мне так плевать, ты понимаешь? — он тычется в шею носом и опускает на плечо голову. — Кем и чем бы ты ни был — ты мне нужен. И я хочу быть нужным тебе. Не знаю, почему так. Кенма по-прежнему не шевелится — только пальцы вновь зарываются в мягкую кошачью шерсть. Кенма знает, что люди иногда терпят прикосновения, которых не хотят, — это неправильно, Кенма не согласен совершенно, но сейчас не тот случай. К объятиям Куроо он не испытывает ни страха, ни отвращения — просто странно и неловко, но если Куроо это сейчас нужно, то он даже не дёрнется. Кенма не знает, почему позволяет такое — все его допустимые “близко” воют сейчас сиренами. Не знает, как может быть кому-то нужным, не знает, как может захотеть нуждаться в ком-то в ответ. Не знает, почему в стенах этого дома дожди звучат тоскливее, чем где-либо ещё. Кенма обещает себе — сегодня последний раз. Потому что встречи эти затянулись до неприличия, и Кенме от них странно и даже тревожно. Он и со своими видится редко — только чтобы снять с себя вековое клеймо мудака, ну и когда непривычно сильно соскучится, но об этом Кенма никогда не говорит вслух. А здесь ему даже оправдать себя нечем — в дурацкий дом просто необъяснимо и нелепо тянет. У Кенмы столько накопилось вопросов к себе, и он обязательно над всем поразмыслит в каких-нибудь заброшенных зарослях или на вершине холма в зоне отчуждения, где будет слушать проносящиеся мимо тоскливо гудящие поезда. А сейчас просто нужно проведать в последний раз кошку, убедиться, что её хозяин не болтается в петле, и с почти спокойной душой навсегда покинуть порог этого дома. Когда Кенма приходит для некого подобия прощания, он обнаруживает Куроо сидящим за рабочим столом и что-то увлечённо печатающим. — Сел за новую книгу наконец-то? — Разочарую тебя, но нет, всего лишь пишу отзыв на фильм, — хрипит в ответ Куроо, болезненно жмурится и кашляет в кулак. — Очень недовольный и очень негодующий отзыв. Кенма встаёт сбоку от него, опирается одной рукой о спинку его стула, а свободной гладит устроившуюся возле ноутбука Лепёшку, наблюдая, как растёт набирающийся в окошке текст. — Думаю, мне не стоит больше сюда приходить, — говорит он, ловя между пальцев настороженно поднявшееся кошачье ухо. — Ты из-за того раза, когда ушёл и даже не поблагодарил за чай? — Куроо начинает покашливать сильнее. — Ничего страшного, я уже тебя простил. — Нет, просто мне пора, — Кенме самому интересно знать, куда ему там пора, но сейчас суть не в этом. — Я и так сделал уже достаточно вещей, которые делать не должен, — Кенма раздражается от очередного кряхтения. — Ну какого хрена вот, я уходить собираюсь, а ты сидишь тут весь простуженный, ты это нарочно? Куроо отъезжает от стола, кашляет теперь чаще и громче, закрывает ладонью рот и судорожно пытается продохнуть. — Ну ты серьёзно? Вот лишь бы не работать, — отшучивается рядом с ним Кенма. Куроо падает со стула на пол, вцепляется до побелевших пальцев в подлокотник и заходится раздирающим кашлем, сгибается пополам и сотрясается всем телом. Кенма кидается за ним, тянется неуверенно похлопать по спине и встревоженно осматривает. Куроо убирает руку со рта и с хриплым выдохом поднимает голову, и Кенма видит в его раскрытой ладони цветок чёрной орхидеи. — Какого… Куроо садится обратно на стул, откидывает голову и пытается отдышаться, поглядывая из-под отяжелевших век на перепуганную кошку. — Не понимаю, что со мной, — выговаривает он сипло. — Может, съел что-нибудь не то? — Нет уж, прости, но это явно моё влияние, — Кенма склоняется над ним и забирает с его ладони цветок. — Я надеюсь, ты не собираешься прямо сейчас при мне умирать? Куроо обессиленно мотает головой, и Кенма садится перед ним на стол, рассматривает выкашлянный цветок и обрисовывает пальцем влажные лепестки. Вот такое случается с людьми, с которыми Кенма проводит много времени? Что-то вроде побочного эффекта, или же его стихия действует на смертных как невиданная зараза? А он и не знал об этом, потому что людей всеми силами старается избегать и надолго рядом с ними не задерживается? Куроо опять кашляет, не успев прикрыться, и выплёвывает на пол ещё один цветок. — С ума сойти, — Кенма не скрывает восхищения внезапно открывшейся стороной своей стихии. — Я и подумать не мог, что я на такое способен. Я этого ни разу не хотел, конечно же, но не могу не признаться, что это… — он успевает подставить руку, и очередной цветок приземляется в его ладонь. — Завораживает. Куроо медленно покачивается из стороны в сторону, старается не срываться на глубоких вдохах и сам себя убаюкивает, пережидая затишье. — Знаешь, это как в той выдуманной болезни, когда кашляют цветами от неразделённой любви, — Кенма усмехается от нелепости сходства симптомов. Куроо поднимает на Кенму вымученный взгляд, хрипит в прижатую к лицу ладонь и пугающе молчит. Кенма перестаёт улыбаться. — Постой, ты же не… Куроо не успевает ничего объяснить и сгибается от нового приступа кашля, падает лбом в стол и роняет вещи в попытках за что-то ухватиться, изворачивается судорогой и давится, сплёвывая на колени чёрные лепестки. Кенма отодвигается в сторону, чтобы не попасться под руку, обнимает себя за плечи и застывает в поражённом молчании. И не может отвести зачарованный взгляд. — Когда ты успел? Куроо приоткрывает удивлённо один глаз, фыркает и поднимает голову с диванной спинки. — Ах да, забыл предупредить заранее, что двинусь по тебе, — усмехается он, пытаясь успокоить горящее после приступа горло третьим стаканом воды. — Такое не предугадаешь наперёд и не объяснишь, когда оно уже случилось, извини. Кенма скептично кривится и задумчиво накручивает на палец прядь. По окнам снова колотит дождь — как будто тоже понял, что разговорам в этом доме он так и просится тоскливым фоном. Здесь время застыло, один и тот же затянутый день вплетается в один и тот же размытый вечер, и так по неразрывному кругу, и для добровольного затворника реальность складывается из холодных стен и бьющихся об окна отзвуков внешнего мира — ещё бы не сойти с ума. До Кенмы наконец-то доходит — они неплохо так вляпались. Карать своей стихией — тем более так мучительно — Кенма точно не собирался, и аномалия с прорастающими в груди цветами для него тоже тот ещё сюрприз. Как и чувства Куроо, конечно же, но об этом сейчас лучше не думать. Куда важнее разобраться, что теперь делать с цветочной причудой, которую Куроо может просто не пережить. Сумасшедший и абсолютно ублюдский восторг наконец-то сменяется сочувствием. — Но… Ты же мучаешься из-за меня. — Страдать по тебе — наилучшая моя участь, — улыбается Куроо и снова содрогается от кашля. — Тем более таким отвратительно-прекрасным образом, — он снимает с языка чёрный лепесток, вертит его на пальце и подмигивает. — У тебя определённо есть стиль. Кенма поражается такому возмутительному спокойствию — он, конечно, успел уже понять, что этого парня ничем не напугать, но не настолько же. — Но всё же мне интересно, у этого явления есть какой-то срок? — Куроо кладёт лепесток себе на нос. — И что вообще в планах — я излечусь или мне готовиться в гроб? У Кенмы по затылку проскальзывает мерзкий холодок — вот только этого не хватало, чёрт бы их обоих побрал. Уж всяко не так он хотел закончить их занятные посиделки. И самое страшное, что он сам не знает ответов. — Я… — Кенма поднимается с дивана и мысленно ругается на предательски дрогнувшие колени. — Может, это правда такая реакция на моё затянувшееся присутствие? Я могу уйти, и мы проверим, станет ли тебе легче? Куроо стряхивает с носа лепесток, вжимает пальцы в пульсирующее изнутри горло, разглядывает безразлично потолок и не просит остаться. Кенма растерянно смотрит на Лепёшку — всё ещё напуганную и прячущуюся на полках стола. Он отворачивается и направляется к дверям, открывает рывком, впуская в комнату порыв ветра и ливневый шелест, и из рук непроизвольно вырывается пара цветочных ветвей. — ты всегда уходишь, когда напуган своим бессилием. Кенма ловит один из цветков и сжимает в кулаке, рассыпает его в пыль и скрывается в дождевой завесе. «не ходи к нему» «вам обоим уже хватило» «ты делаешь только хуже» «всем и всегда» «таково твоё неизменное предназначение» «для этого тебя оставили в живых?» «смешно, как у тебя единственного не получается совладать с вечностью» «смешны твои попытки отрицать» «и смешон ты сам» «помнишь, что тебе однажды сказали? ты мертвее всего живого» Кенма раздражённо жмурится, противясь налетевшим отголоскам, и смотрит под ноги — Куроо улыбается ему с пола, разлёгшийся среди исписанных тетрадных листов и раскинувший расслабленно руки. — Глянь, — машет он одной из страниц, — я пишу тексты от руки. Кенма цепляется взглядом за обрывы на полуфразах, где резко подскакивают буквы — наверное, на этих моментах у Куроо снова случались приступы кашля. — Рукописи — это красиво, — Куроо небрежно отбрасывает листок в сторону. — Никакой цивилизации — только чистое вдохновение. И моё желание сдохнуть, — он вытаскивает из кармана зажигалку и пару раз ею щёлкает, словив глазами отражение мелькнувшего огонька. — А потом всё написанное можно сжечь на заднем дворе. Кенма ложится рядом, устраивает под щёку сложенные лодочкой ладони и рассматривает усталое лицо — сковавшая бледность, чернота подглазных синяков и красные нити капилляров вокруг помутневшей карей радужки. — Как ты? — Держусь на твоих молитвах, — Куроо тянет руку и подхватывает чёрную прядь. — Которых нет. Он оглаживает прядь пальцами, вертит её завивающийся кончик и осторожно заправляет за ухо — Кенма почему-то позволяет. — Легче вообще не становилось? — Приступы прекращаются, когда я засыпаю. Зато утром я едва открыл глаза и чуть не выплюнул на обои свои лёгкие. Кенма не знает, на что злится сильнее — на обречённость Куроо быть прикованным к саморазрушению или на своё отвратительное бессилие. «ты делаешь только хуже» Кенма прикусывает губу, протягивает к лицу Куроо руку и касается щеки. Не вздрагивает, не отшатывается назад и не отрубает во всём доме свет, успокаивается и невесомо гладит. — Знаешь, как-то я запустил свою жизнь, — Куроо под прикосновениями сонно прикрывает глаза. — Наверное, мне всё-таки надо поинтересоваться, кто ты такой. — Я тот, кто не может тебя спасти, — Кенма гладит горячий лоб, задрав вверх непослушную чёлку. — Но я правда хочу помочь. И сделать хотя бы легче. Куроо делает попытку улыбнуться — и снова давится вдохом, закашливается и спешно отворачивается, вжимаясь лбом в пол. Кенма цепляет его за плечо, разворачивает обратно к себе и кладёт на вздымающуюся грудь ладонь, пытаясь успокоить разбушевавшиеся по ту сторону грудной клетки цветы. Куроо зажимает рот, дёргается от прошившей всё тело судороги, закатывает предобморочно глаза и роняет руку на пол, сжимая подрагивающими пальцами чёрный цветок. Кенма накрывает цветок ладонью и ждёт, когда в него снова вопьются скачущие зрачки. Куроо смаргивает болезненную пелену и вновь смотрит осмысленно, замирает лицом к лицу и пытается выровнять шаткие выдохи. Кенма не убирает руку с его щеки, ведя пальцами по горячей коже, — скользнуть лишь слегка в сторону, и можно было бы выколоть ногтями глаза. Но Куроо даже не задумывается и не ждёт никакого подвоха, молчит и неподвижно наблюдает, как волосы, обрамляющие лицо напротив, начинают стремительно удлиняться. Кенма не говорит ни слова тоже, пока отрастающие волосы накрывают их обоих и прячут от просочившегося в незанавешенные окна света, от потолка и стен, от осязаемой и отяжеляющей реальности. Отросшие волосы колышутся над ними чёрной травой — склонённой, обнимающей, укрывающей. — Охренеть, — шепчет Куроо, восхищённо улыбаясь. — Мы будто лежим в поле ночью. Кенма не отвечает, не обрывает сцепленных взглядов и не убирает с чужого лица руку, и из-под сползшего рукава выскальзывает завитый кончик хедеры — тянется по руке вверх, оплетая и обрастая листьями, закручивается на запястье и ползёт дальше, подбираясь к Куроо. Куроо от извивающегося плюща даже не дёргается, позволяет ему скользнуть остриём листьев по коже и обвить шею. — Если ты надумал придушить меня, то я не против, — разрешает он, с трудом сглатывая. Кенма на шее не останавливается, и хедера расползается по плечам и рукам, опутывает и обездвиживает, хотя Куроо никуда и не собирался вырываться, и Кенма, возможно, где-то в дальних уголках воспалённого сознания понимает, зачем это делает, но сейчас не может проговорить ни вслух, ни мысленно — и обнимает, не касаясь при этом ни пальцем. На волосах, колышущихся у лица и не превратившихся в траву, распускаются маки — как покачивающиеся на чёрных волнах горящие фонарики, и Куроо, насколько позволяют обвившие его стебли, вытягивает руку и дотрагивается до алых лепестков. Кенма перехватывает его руку, прикладывает ладонь к ладони и соединяет пальцы, зрачками ловит зрачки и крепче впивается в шею опутавшими стеблями. Куроо вдруг выгибается и с хрипом дёргается навстречу — Кенма тянется сам и ловит его губы своими. Куроо от неожиданности открывает рот, и Кенма ныряет языком, оплетает сильнее руки и гладит по волосам, усмиряя агонию очередного приступа, перехватывает выдох и лезет языком глубже, вдавливает в затылок руку и тянет на себя, подцепляет наконец зубами и вырывает из раскрытого рта выскользнувший из горла цветок. Куроо застывает на оборвавшемся немом вскрике. Кенма отбрасывает цветок в сторону и освобождает Куроо из обвившей хватки, заставляя хедеру врасти обратно в тело, оглаживает пальцами раскрасневшуюся на шее кожу и целует осторожно в губы — лёгкое и заживляющее прикосновение, как мазнувший краем лепесток. Куроо пытается не упустить взгляд и не даёт сомкнуться подрагивающим векам — Кенма заевшим уже жестом гладит его по щеке, пальцем вырисовывая незримые узоры. Дурман распустившихся маков укутывает Куроо в сон, которому он больше не сопротивляется, так и оставаясь скрытым в покачивающейся чёрной траве. Кенма наблюдает, как ускользает чужое сознание, подползает ближе и обнимает в этот раз сам — до озноба по спине и дрогнувших невольно пальцев. Кенма в неверии смотрит на ясное небо — как будто впервые за сотни лет вырвался из сезона дождей. Вдали от дома Куроо он как будто бы снова движется дальше во времени. Но живёт ли — вот здесь есть сомнения. А Кенма ненавидит, когда много сомнений, когда много раздумий и сложностей, он хотел просто провести вечность как можно незаметнее и непричастнее, но вселенной же обязательно нужно всё испортить. Реальность отдаляется и перестаёт осознаваться, и в какой-то момент Кенма видит перед собой Акааши — прогуливающегося в модном берете под руку со своим человеком. — Кенма? Хотя случайно оказаться посреди оживлённой городской улицы надо ещё постараться. — С тобой всё хорошо? — Акааши подходит ближе, пытаясь разглядеть хоть какой-то подвох. Но Кенма не пытается что-то спрятать, а больше хочет спрятаться сам — он и есть один сплошной подвох, насмешка вселенной, которая с каждым годом всё меньше веселит. — Я хотел поговорить, — бубнит он неуверенно и опускает глаза. Акааши встревоженно трогает его за плечо — проверяет, не мираж ли перед ним. — Это твой друг? — человек старается не слишком пялиться и тепло улыбается. У него столько имён, Кенма боится в них всех запутаться. Он помнит, что первое воплощение звали Котаро, и именно его мысленно придерживается. — Да, это Кенма, — Акааши всё ещё растерян из-за неожиданности встречи. — Кенма, знакомься, это мой… — Хочешь молочный коктейль, Кенма? Акааши и Кенма недоумевающе переглядываются и вопросительно прищуриваются. — Посидите пока на скамейке и поговорите, а я принесу вам по стаканчику, хорошо? — Котаро невольно поражается их сходству и воодушевлённо хлопает в ладоши. — Кто какой будет? Кенма спешно перебирает в голове виды сиропов и пытается вклиниться в неожиданно повернувшуюся беседу. Акааши же смотрит на Котаро с нескрываемым обожанием. — Ему банановый возьми, а мне тот самый с плавающей синей сранью, — просит он. — А если не будет синей срани? — Возмутись. Котаро показывает большой палец, прокручивается вихрем и уходит в сторону цветастых палаток. Акааши поворачивается к Кенме и машет в сторону скамейки. Они садятся подальше от потока прохожих и даже успевают попасть под ещё не ускользнувшую тень. — Какой он шебутной, как ты его выдерживаешь? — Меня всегда тянуло к ураганам, — Акааши изящным жестом поправляет берет. — И это он сейчас ещё спокойный. Так что там у тебя? Кенма беспокойно ёрзает — вот и начинается его нелюбимый момент, когда нужно мысли озвучивать в понятные слова. — Мне кажется, я делаю что-то неправильно. — Что ты имеешь в виду? — Всё! — нервный смешок выходит слишком пугающим, и Акааши слегка отшатывается. — Не знаю, мне просто всё тяжелее себя выдерживать. Не представляю, как это выходило у вас. Акааши хочет как-то возразить, но Кенма его перебивает: — Как у тебя вообще с шебутным твоим всё получается? — Так погоди, мы о тебе говорим или обо мне? — О тебе, конечно же. — Я думал, ты расскажешь мне, что у тебя произошло, а не расспросишь меня о моих делах и сделаешь втихаря какие-то для себя выводы. — Я никогда не говорю о себе. — И как я мог забыть. Кенма вздыхает на ворчливый тон. Каждый раз, когда они говорят наедине после долгой разлуки, им нужно напомнить себе, что они больше ни за что друг на друга не злятся. — Что ты имеешь в виду под “получается”? Мы просто каждый раз находим друг друга и… Всё, оно дальше само? Нам хорошо вместе, пусть каждый раз и по-разному? Люди называют это “родственными душами” и очень таким дорожат. — Скорее, вы просто не можете друг от друга отлипнуть. Акааши недовольно хмурится, и Кенма спохватывается, что сам скривил лицо не лучше. — Ты всё время как будто хочешь сказать, что вся эта моя история — всего лишь постельное развлечение с приглянувшимся мне человечком, — Акааши нервно усмехается и звякает дёрнувшейся серёжкой. — Что ж, неплохое такое развлечение, раз растянулось на века, не думаешь? — Я вообще ничего не говорил про “развлечение”, — Кенме пора бы начать контролировать своё лицо, чтобы из всех эмоций оно выражало не только презрение и не пугало собеседников. — Но немного легкомысленным я тебя всё равно считаю, не спорю. — Вот как? Потому что я не зрею несколько веков, как Хаджиме, осознавая свои чувства? Ох и на опасную тему они вылезли. Кенма это понимает, а отступать уже поздно. Но Акааши особо обиженным не выглядит, хотя высказаться он всё-таки хочет. — У людей нет этих веков, Кенма, почему ты всё время забываешь об этом? Это мы можем уходить в отшельничество на пару сотен лет или просто так взять и обидеться лет на пятьсот и специально держаться друг от друга на разных материках, чтобы случайно не пересечься и не испортить себе настроение. Я хочу с ним всё успеть, быть с ним и чувствовать, телесное и духовное, хоть оно безрассудное и глупое тысячу раз — мне всё равно. Он из тех людей, которые спешат жить, а я спешу прожить с ним каждое его воплощение, запомнить его всего и сберечь хотя бы в памяти на следующие сто лет, пока буду ждать его перерождения. Кенма поражённо молчит. И злится на прошлого себя, за которого вечно нужно залечивать раны от неосторожно брошенных слов. — Вы же всегда встречаетесь в год его смерти, верно? — Да, но в этот раз мы вместе уже полтора года, — Акааши с горечью улыбается. — Видишь, даже мы смогли прорваться. Кенма иногда забывает, какой он бывает сволочью. Но когда смотрит на Акааши, то в памяти всплывают сразу все моменты, когда не видел и не отзывался, когда огрызался и отсылал прочь, когда попросту бросал и уходил, то ли равнодушный, то ли напуганный, когда не находил нужных слов или бросался не теми, и оно не забывается ни тем, ни другим, но настойчиво делается вид, чтобы можно было двигаться дальше. А Акааши сильный. Невероятно стойкий и обречённо влюблённый, но Кенме почему-то кажется, что это воплощение Котаро станет для него последним. Больше он ждать не останется, а способы уйти знает каждый из них, но сейчас не об этом, и пусть ещё долго будет не об этом, пусть Акааши отвыкнет от потери и побудет счастливым назло мирозданию. — Слушай… — Кенма по нервной привычке задёргивает за ухо прядь. — Я ни в коем случае не обесцениваю твои чувства к нему. И я правда рад, что у вас всё хорошо. Ты это заслуживаешь. У Акааши в глазах подрагивает растроганный отблеск — Кенма отворачивается, чтобы не расклеиться тоже. — Ты меняешься, Кенма, — признаёт Акааши и гордо любуется. — Как бы ты ни отрицал, но всё-таки ты становишься лучше. — Извини, я не хотел. — Так ты расскажешь мне, кто там такой невероятный, в кого ты умудрился влюбиться? Кенма удивлённо вздрагивает — Акааши хитро улыбается и не скрывает радости, что сумел подловить. — Как-нибудь в другой раз, — обещает Кенма, заприметив в толпе возвращающегося к ним Котаро, машущего по пути купленными коктейлями. Акааши отвечает кивком — и надеется, что за минуты редкого откровения не придётся платить годами очередной разлуки. Кенма любит рассветы — безлюдье, птичьи переливы и почти первозданная, будто никем не протоптанная земля. Этот рассвет Кенма встречает на холме — здесь лучи пожаром выкрашивают небо, растекаются по верхушкам сосен и слепят отблесками на водной глади, если повернуть голову к озеру. Некоторые люди тоже любят рассветы за иллюзию пустоты и вымершего мира, но Кенма уверен, что никто из них не хотел бы встречать солнце на развалинах. А Кенма встречал — рассвет над Карфагеном, рассвет над Помпеями, рассвет над полем боя, рассвет над обломками упавшего самолёта, рассвет над выбросившимся на берег китом. Руинам идут лучи расцветающего солнца, но все они выжигают память болью за каждого неспасённого. Кенма вспоминает разговор с Акааши и их небольшую прогулку вместе с Котаро — то ли вчера, то ли пару дней назад, то ли вовсе неделю. Перед тем, как разойтись, Акааши сказал Кенме на прощание: — Всю жизнь тебе плевать, а потом появится кто-то, о ком ты подумаешь на рассвете и задашься вопросом, не спится ли ему тоже. Вот оно, влияние души поэта. Но Кенма сдержался и даже не закатил глаза. Кенма знает, что с Акааши у них ещё случатся ссоры. И знает, что в каждой из них будет считать себя как правым, так и виноватым. А ещё знает, что с людьми они никогда не сравняются, да и смысла в этом нет. И влюблённость в их понимании — это не крылья за спиной и не сбившийся от встречного взгляда пульс, не смущённый румянец на щеках и не трепет от соприкоснувшихся пальцев. Это желание утешиться и ожить, это позволение “поразить” и выжидающая ухмылка. Давай, брось мне вызов и окажись особенным на фоне всего моего прожитого, чтобы я сопоставил тебя, смертного, с самой вечностью и осознал, что она тебе проигрывает. Акааши сдался как-то быстро — и вечности, и человеку — но он не жалеет ни о чём, хоть для него всё и обернулось веками преследующей его трагедией. А Кенма не хочет себе подобного, не хочет себе никакого, не хочет себе никого. Он правда старается не думать, как там сейчас Куроо, не представляет, что он делает — скулит в пустой экран ноутбука или ищет небытие в таблетках, не может попасть трясущимся ключом в замок или не понимает, с кем проснулся, трётся носами с кошкой или поливает кактус, считает полосы на потолке или давится цветами от любви к безразличному божеству. Не думать, не представлять — а почему-то всё равно скучается. Возмутительно, иррационально, нелепой тягой к дождям по стёклам и гулу явно неисправной лампы. К синякам под усталыми глазами и к хрипотце заспанного голоса. К подрагивающим пальцам, сжимающим измятый и надорванный цветок. Кенма вдруг думает, что не всегда в тишине можно найти спасение. И даже птичьи трели как нарочно сбавляют звук. Цветы молчат. То ли не отзываются, то ли Кенма не различает их голоса, то ли никогда и некого было слушать. Что-то выходит из строя, как замученный веками механизм, что-то ломается или перевоплощается в новое, но оно ноет под рёбрами и не нравится совершенно. Кенма любит рассветы — но впервые едва не воет от того, что встречает его в одиночестве. Эй, страдалец мой, скажи, спится ли тебе сейчас? — Я думал, ты больше не придёшь. Кенма заявляется где-то к полудню и в уже привычный дождь — Куроо выглядит только проснувшимся и поливает кактус из смешной лейки в виде слонёнка. — Тоже так думал, — Кенма осматривает кактус вблизи — вроде никаких признаков предсмертных страданий. — Я даже уже решил, что ты какая-то особенная многоуровневая галлюцинация, вызванная побочкой таблеток. — А сейчас снова веришь в моё существование? — Всегда буду сомневаться. — Как ты вообще? — Почти перестал кашлять с тех пор, как мы перестали видеться. Кенма постукивает по столу пальцами, пожимает плечами и разворачивается. — Я могу уйти, чтобы опять не началось. — Постой! — Куроо останавливает его, словив за руку. — Пусть начнётся, ты только не уходи. Кенма кривит лицо — надеется, что ненасмешливо, хотя у него с этим всегда трудности. Всё-таки Куроо такой дурацкий. И наверняка он из тех романтиков, которые влюбляются в случайных прохожих или в сидящих напротив пассажиров метро. — Оставь сентиментальности для своих историй, — советует Кенма с полуулыбкой и выскальзывает из хватки. Кенма часто теряется во времени, и из ориентиров у него только привязанные к важным событиям даты — релиз долгожданной игры или выход новой части книги. Ещё временной поток выстраивается вокруг людей, но ориентироваться по Куроо бесполезно — он днём может спать, а часа в три ночи разложить на полу холст и начать учиться каллиграфии. Может, так они друг к другу и притянулись — оба затерявшиеся и не особо понимающие, куда и зачем им выбираться. — Слышал, по твоей трилогии какую-то экранизацию наметили делать? — Кенма дёргает на пальцах кольца от неловкости, что первый начинает беседу. — Всем заранее готовиться к разочарованию? — Ну конечно, как будто бы я позволю снять какую-то хрень, — Куроо убирает лейку на полку и разворачивается к Кенме, опёршись на стол. — Меня даже обещали позвать на кастинг, где я лично буду утверждать актёров на главные роли. Так что везде в съёмочном процессе свою морду суну. — Это хорошо, но ты до студии дойди сначала. — А мне разве сложно? — Для тебя проблема выйти из дома. — Почему же? Я выхожу из дома. — Не напиться. — А вот это уже проблема. — И что если всё равно утвердят кого-то без твоего согласия? — Я знаю режиссёра, у нас не должно возникнуть с ним противоречий. — А если всё же возникнут? Вернёшься домой и будешь строчить в твиттер гаденькое? — Зачем возвращаться домой? Начну строчить прямо на съёмочной площадке. Погоди-ка, так ты, получается, есть в твиттере? — Да, но я там ничего сам не пишу. — Ты просто молча следишь за мной? — Ну типа того. — Ты жуткий. — Я хочу вести себя таинственно и нагнетать. — Я по тебе скучал, знаешь ли. Кенма только сейчас замечает на диване спящую Лепёшку. Подумать только, он поначалу о ней даже не вспомнил, не спросил про неё и не отыскивал взглядом. Как будто пришёл вовсе не ради неё. Как будто вообще всегда приходил увидеть не её. — Можно тебя обнять? — спрашивает вдруг Куроо. Кенма его осторожности удивляется больше, чем самой просьбе. — Боишься, что тебя отбросит вырвавшимися корнями или задушит каким-нибудь плющом? — Нет, не поэтому, — Куроо делает шаг навстречу. — У людей нужно спрашивать разрешения на прикосновения. И в тот раз я не попросил, и тебе наверняка было неприятно. Кенме хочется разныться, побить кулаками в плечи или дать подзатыльник. Потому что ну что это ещё за забота о чувствах других, боязнь навредить и муки совести из-за возможности проступка в прошлом? Это непривычно и странно до подозрений, и люди ведь по большей части ублюдки, думающие только о себе, но Кенма сам не пример благородства, чтобы их винить. И всё же какого чёрта, Куроо Тетсуро? Лучше бы ты чаще бродил по улицам и катался на метро, чем бросался с обрывов заброшенных парков и не запирал двери в ожидании скрытного чужака, по которому тебе не повезло свихнуться. — Обними меня, — Кенма и не разрешает будто — просит сам. Куроо не медлит — смыкает объятия, будто только и делал, что нетерпеливо ждал разрешения, обнимает так, будто стены вот-вот снесёт взрывной волной, и нужно будет укрыть, спасти и не отпускать даже под обстрелом обломков. Кенма объятиям не противится, но и не отвечает — стоит привычной застывшей статуей с повисшими безучастно руками и не ёрзает даже носом, уткнувшимся в широкое плечо. Кенма до сих пор не понимает, как это работает. Действительно ли Куроо выкашливал цветы из-за влюблённости в Стихийного? Но из-за чего ему стало легче — из-за того, что Кенмы рядом не было? Или из-за того, что Кенма всё это время думал о нём и, не заметив того сам, ответил на чувства? Бредовое предположение, но до чего же красивая и глупая трагедия получилась бы: Кенма, оставляющий влюблённого в него Куроо как будто бы ради его же исцеления, хотя он уже излечил его от цветов в лёгких своей ответной влюблённостью. А Куроо бы даже не знал — и такая бы пропала сюжетная линия для его следующей книги. Раздумья прерываются, когда внутри что-то пробивается, как прострел из-под рёбер, и Кенма вздрагивает, пошатнувшись вперёд. Куроо подхватывает его за плечи, спасая от падения, и оба смотрят вниз. У Кенмы прямо из грудной клетки, прорвав кожу и одежду, растут красные розы — торчат из тела, как вонзённый с той стороны букет. — У тебя там целый ботанический сад что ли? — Куроо нервно смеётся и слегка отстраняется, чтобы разглядеть получше. — Но боже, как же это красиво. Кенма дотрагивается до проросших цветов, перебирает лепестки и чувствует, как внутри стебли оплели рёбра, подрагивают и царапаются острыми шипами. Куроо не может оторвать восхищённый взгляд, но всё-таки беспокоится: — Это нормально вообще для тебя? Кенма безуспешно пытается прикрыть цветы болтающимися обрывками одежды, усмехается и виновато разводит руками. — Со мной никогда ничего не бывает нормально. Куроо смотрит с нескрываемым любованием и ответно расставляет в стороны руки. — Меня это устраивает, — улыбается он. Кенма колеблется секунды, обдумывает пару противоречащих мыслей и тянется в объятия сам, оплетая в этот раз руками — непривычно, но почему-то не хочется прерывать. В стекло ударяется последняя дождевая капля, и в комнату дрожащей лентой вползает осторожный луч. Дорога катится пустотой и опоясывает гору, машина оставляет позади город и лобовым стеклом ловит с погасшего неба отражение маячащей луны. Нежданная смена локации, спокойная ночь вместо дождливого дня и Куроо за рулём — расслабленный и чему-то своему радующийся, время от времени мычит мотив звучащего на весь салон припева. — Что может быть лучше ночной дороги в никуда? — Как мало тебе нужно для счастья, — Кенма равнодушно вздыхает на смазанный заоконный пейзаж. — Ну, дело всё-таки больше в тебе, — Куроо сбавляет громкость проигрывателя, чтобы не перекрикивать музыку. — Без тебя эта дорога была бы сейчас бессмысленная. Кенма не отвечает и не поворачивает голову, держится виском у стекла и всматривается в чернеющие очертания холмов. Дорога делится полосой, петляет на высоте и теряет из виду стаявший в темноте горизонт. — У меня идея для новой книги кстати, — Куроо воодушевлённо улыбается. — О-о, поздравляю. — Уже даже абзацы в голове вертятся, надо только ещё немножко проветриться и можно садиться за работу. — Хочешь поскорее грандиозно вернуться? — Да, чтобы потом опять загадочно исчезнуть. Дорога вылетает к обрыву, листает повороты под всполохами встречных фонарей и поглядывает на манящий край. — Можешь инсценировать свою смерть, — советует Кенма. — Не могу, я должен шутить в твиттер. — Будешь шутить от другого имени. — Не хочу, чтобы думали, что это кто-то вместо меня такой смешной. Кенма и не сомневается. Куроо так-то до конца будет держаться за свой чёрный и тоскливый юморок, всех перешутит и дохохмит до последнего, а потом ещё и с того света вернётся только для того, чтобы съязвить по поводу тамошних порядков. — И всё-таки, — Куроо на секунду отрывается от дороги, чтобы глянуть на Кенму. — Я рад, что мы с тобой встретились. Кенма ищет причины скривиться, угрюмо промолчать или скептично хмыкнуть, но в нём сейчас сплошное умиротворение и мимолётный пробег мурашек, и улыбка на губах вырисовывается сама — не выражающая ни капли насмешки и на редкость спокойная. Дорога мчится на скорости, пустая и обманчиво бесконечная, пока из-за угла не выскальзывают огни одиноким всполохом в темноте. Огни стремительно приближаются, превращаясь в пару фар, несутся вспышкой и влетают ударом, подбрасывая и выкидывая с обрыва. Горизонт виден только теперь — когда подскакивает и делает сальто, поддев неподвижное небо. Машина перелетает через заграждения и отрывается от горы — Куроо на последней секунде пытается вырулить и дёргается вбок с глухим стуком. В падении Кенма успевает глянуть в окно и замечает, как врезавшаяся в них машина скрывается с места столкновения, и реальность едва ли осознаётся и улавливается в обрывках секунд, на которых они срываются вниз. Кенма расставляет руки и вскидывается сам, высвобождая силу, и летящая с обрыва машина оплетается корнями, вцепляется ими в гору и замирает, повиснув над пропастью. Кенма медленно оборачивается — Куроо лежит рядом без сознания, осыпанный осколками и с откинутой головой. Кенма осторожно разворачивает его к себе, шипит от вида растёкшейся из-под чёлки крови и осматривается. Выбраться можно только через разбитое лобовое стекло, а дальше по корням и вверх, обратно на горный выступ. Кенма хватает отключившегося Куроо за плечи, обвивает его корнями тоже, привязывая к себе, и вылезает вместе с ним из салона. Машина опасно качается, вот-вот грозясь вырваться из опутавшей хватки и продолжить полёт. Кенма выползает на капот, вонзается ладонями в стеклянные осколки и перебирается на переплетение корней. Руки трясутся от напряжения и набухают венами, кожа твердеет и покрывается древесной корой, и Куроо тяжёлый чертовски, не приходит в себя и виснет пугающе безжизненно. Кенма стискивает зубы и взбирается вверх, долезает наконец до места, где корни впились в гору, карабкается и хватается за погнутые ограждения, подтягивается рывком и с рыком выбирается обратно на дорогу, валится без сил на асфальт, отвязывает от себя Куроо и откатывается в сторону. Куроо всё ещё не подаёт признаков жизни — Кенма садится рядом с ним, подставляет под затылок руку, приподнимает и укладывает его голову себе на колени. — Эй, ты живой хоть? — голос пропускает дрожь, и Кенма слегка встряхивает неоткликающегося Куроо за плечо. — Да ты охренел, я предлагал инсценировать смерть, а не умирать по-настоящему. Куроо не отзывается — видимо, и правда не так понял и воспринял затею с погибелью слишком буквально. Дорога всё такая же пустая, здесь ни звуков, ни единой проезжающей мимо машины — в единственную такую они с Куроо умудрились врезаться, а с них хватит на сегодня нежданных встреч. Кенма касается ладонями асфальта — холодный и зернистый, ни гула, ни дрожи, бессмысленный и дурацкий, битый дождями, колёсами и обломками разбитых вдребезги машин. Кенма вдавливает ладони сильнее — и сквозь пальцы расходится извилистая трещина, разветвляется и расползается, вспарывает асфальт, изломами разбегается по всему выступу и упирается в саму гору. Гул проносится до самой вершины — Кенма слышит вскрики взлетевших от испуга птиц — нарастает и расходится по вековым буграм и сколам, подцепляет обездвиженные камни и отстреливает раздробленным эхом в небо, и в голове Кенмы что-то срывается, разгоняется и барабанит по вискам, и ладони тяжелеют и срастаются с поддетой колебаниями землёй. Кенма не знает, что это — спонтанный срыв или нечто накопленное столетиями, но у него тело застывает на полувыдохе и каменеет, в обречённо опустившей плечи фигуре подвижности не больше, чем в выкованной из мрамора статуе, и гора воет, сотрясается и вот-вот обрушится с расшатанного склона камнепадом. У Кенмы есть маленький секрет — его дремлющей стихии хватит на то, чтобы всю землю привести в движение и исполосовать разломами. Но миру просто повезло, что у Кенмы не было пока подходящего настроения, чтобы применить свою губительную силу. Прошившая голову дробь резонирует с дрожью гудящей горы и резко прерывается густым беззвучием — Кенма даже окаменевшей щекой смутно чувствует почти невесомое прикосновение и опускает взгляд. — Если ты вот так пытаешься вызвать скорую, то достань лучше у меня из кармана телефон, — Куроо прищуривает залитый кровью глаз и слабо улыбается. Кенма смаргивает подступившую белым шумом пелену, жмурится и отрывает руки от асфальта, одной тянется в карман Куроо и достаёт телефон с разбитым экраном, а другой растерянно повисает в воздухе. Куроо ловит её в свою, удерживает и успокаивающе гладит сжатые пальцы, пока с них крошится каменная оболочка, как откалывающаяся штукатурка. — Я обещаю… — Куроо из последних сил держит глаза открытыми, цепляясь за Кенму мутнеющим предобморочным взглядом. — Я обещаю, что никогда больше не заставлю тебя вот так за меня волноваться. Кенма прикусывает до крови губу, едва слушающимися пальцами набирает номер и никак не может продохнуть — в горле будто застрявший осколок скалы, раскалённый песок, засыпанный до самих лёгких грунт. Он дожидается от раздолбанного телефона кое-как пойманного сигнала — и только теперь делает вдох. Палата дремлет вне времени — ни часов на стенах, ни голосов присутствия по ту сторону двери, мерное капание лекарства и шорох прилёгших на плинтуса теней, серый полумрак и белые полосы рассвета сквозь узкие щели жалюзи. Кенма не скучает в одиночестве и играется с кусачим цветком — тот гоняется за дразнящей размахивающей рукой и утыкается в ловящую его ладонь. Со стороны кровати слышатся шевеления — Куроо просыпается сердито и лохмато, с перевязанной головой и с иглой капельницы в вене. — Мне нужно срочно твитнуть про то, как я чуть эпично не помер. Кусачий цветок при виде очнувшегося Куроо возмущённо шипит, и Кенма успокаивающе гладит его по голове-бутону. — Про то, как я спас нас от падения в пропасть, тоже твитнешь? — Про это придётся промолчать. — Ах так, умолчишь о моём геройстве? — Тогда умолчу обо всём. — В интернете про тебя наверняка уже написали. — Блин, и про чудеса спасения тоже? Как они объяснили спасённую вместе с нами машину, повисшую на взявшихся из ниоткуда корешках? — Никак — я до приезда скорой всё подчистил, и машина вместе с обломавшимися корнями красиво полетела с горы. — Да ка-а-к та-а-ак, — Куроо жалобно кривится и разводит руками, дёрнув провод капельницы. — Радуйся, что следом не полетел ты. — Ты опять меня спас. Я правда не понимаю, зачем. — Это какой-то странный мой инстинкт, прости. — А что с теми, кто в нас врезался? — Понятия не имею. Разыскиваются, наверное. — А как тебя пустили в палату? — Меня не пускали, я пробрался сам. Куроо гордо улыбается, явно довольный проделками своего полного секретов визитёра. Кенме нравится, что у них вот так — без объяснений, без боязни, без необходимости каждый свой шаг на сближение пропускать через здравый смысл. — Что случилось с тобой на горной дороге? — Куроо тянет руку к подлокотнику кресла, придвинутого к кровати, и дотрагивается до костяшки. — Я запаниковал, — Кенма отзывается дрогнувшим пальцем — показывая, что окаменелость прошла. — Ох, неприятно. — В первый раз в жизни. И в последний. — Ну, один раз можно. Правда, ты чуть не завалил нас камнями. — Я бы вовремя остановился. — О, это хорошо. — Или нет. — Ты непредсказуемый. — Это вот вообще не про меня ни разу. — Значит, я раскрыл в тебе новую черту. Кенма даже не спорит. Этот дурной человек и так слишком много себе позволил, и на него отозвалось неприемлемо и необъяснимо, но нет больше желания обдумывать и взывать самого себя к стыду. Кенма — очеловеченная меланхолия, которая не против остаться с кем-то, чтобы быть бессмысленными вместе. — Башка болит, — жалуется Куроо. — Поспи, — советует Кенма, и кусачий цветок, подавая пример, обвивает его запястье и сонно опускает голову. — А то мало ли, что за чушь ты начнёшь нести под обезболивающим. — Я и без обезбола наговорить всякого могу, — Куроо всё же укладывается обратно на подушки и зевает под действием лекарств. — Я не знаю, в какой момент и из-за чего в моей жизни что-то сломалось, — он прикрывает глаза, готовясь вновь провалиться в спасительный для потревоженной головы сон, — но в ней точно должен был появиться ты. Куроо вновь засыпает, и Кенма не успевает съязвить, что начавшийся в жизни Куроо бардак мог как раз и быть предвестием их неминуемой и немножко проклятой встречи. Куроо в полумраке чужих стен выглядит непривычно, он вяжется только с отсветом покосившейся лампы и с бьющейся об окна дождевой завесой. Кенма же всё равно переживёт его. А вот его смерть — уже вряд ли, и Кенме даже нравится эта добровольная привязанность к чужой жизни, ведь вытянуть смысл из своей собственной так и не получилось. Это даже красиво. Пропустить сквозь пальцы человеческую жизнь, а после отряхнуть руки, пожать плечами и понять, что продолжать существование больше не хочется — чем не планы на светлое прекрасное будущее? Стихийные могут убить себя своей же стихией, и дальше дело уже фантазии. Хоть впасть в вечное бессознательное окаменение, хоть забить себе горло собственными цветами и задохнуться — Кенма улыбается от одной только мысли. Как здорово я всё спланировал — привязанность к тебе, добровольная и изломанная а после тебя — обрыв, наконец-то вырисовавшаяся конечная которой всегда так не хватало. Кенма забирается в кресло ногами и подгибает колени, устраивается поудобнее и опускает голову на сложенные руки, уже привычно охраняя доверенный ему сон. По ту сторону завешенных окон разгоняется дробью по стёклам дождь — лучшая колыбельная для двух одинаково повреждённых рассудков.