Гончая

Яков Петрович всегда любил ночь, это прекрасное, удивительное время, когда всё словно замирает, а шагнув за порог, попадаешь в совершенно иной мир, в мир Теней. Когда слуги гасят во всём доме свет и уходят, оставляя только камин в гостиной, Яков некоторое время сидит в своём любимом кресле с бокалом портвейна и наслаждается тишиной, нарушаемой только потрескиванием горящих дров. Время далеко за полночь, Николай давно спит, в любимой своей манере закутавшись с головой в одеяло, оставляя снаружи только кончик носа. Завтра Яков собирается идти к Бенкендорфу. Странное, нехорошее предчувствие давит на него со всей тяжестью, скребет что-то неприятное в подкорке, словно ничем хорошим это встреча не закончится. Вопрос — почему? Неужели нельзя привлечь Тёмного к той же самой работе, только вместо роли гончей сделать его, к примеру, помощником следователя? Писарем, в конце концов? Интересно, не разучился ли Николай еще писать за всё время, пока его держали за решеткой. Яков с улыбкой вспоминает сегодняшний вечер, когда Николай, случайно забредший к нему в кабинет, останавливается, совершенно по-детски раскрыв от удивления рот, увидев огромные книжные шкафы. — Сколько у вас книг! — в голосе звучит неприкрытое восхищение. — Да, мой хороший. Бери любую, не стесняйся. На лице Николая появляется боязливое выражение, но он нерешительно осматривает корешки книг, после чего достает одну, почтительно кладет фолиант на раскрытую ладонь и с чуть ли не с благоговением раскрывает на первой странице. Потом с каким-то невероятным восторгом подносит книгу к лицу и вдыхает чуть кисловатый запах страниц и типографской краски. — У меня так давно не было возможности взять в руки хоть одну… — шепчет он с совершеннейшим блаженством на слегка порозовевшем лице. Яков с затаенной грустью наблюдает за каждым угловатым движением мальчика. Хочется окружить его только самым лучшим, самым красивым, что хоть в какой-нибудь степени компенсировало бы то страшное преступление, лишившее его восьми лет жизни. За такие дела по-хорошему полагалось бы четвертовать. — Яхонтовый мой, не стесняйся и бери всё, что пожелаешь. Гоголь кивает, потом бросает на него взгляд, полный такого счастья, будто ничего в жизни нет лучше этого книжного шкафа. «Значит, чтение доставляет тебе удовольствие,» — мелькает в голове Якова. Он старательно запоминает все те незначительные моменты, которые хоть немного могут порадовать несчастного мальчика. Хотя и за дни, проведенные в доме Гуро, Николай понемногу переставал походить на изможденнго узника. Худой, конечно, но уже не такой истощенный, и на голове начинают пробиваться темные волосы. Николай время от времени трогает ладонью макушку и затылок, мечтательно улыбаясь. Обо всём об этом думает Яков Петрович, глядя в пляшущие огоньки пламени, потом медленно поднимается на ноги и неслышно идёт в комнату Николая. Возле его постели лежит начатая книга, а сам Николай, закутанный в теплое одеяло, кажется совсем уж мальчишкой, на вид лет пятнадцать, поскольку только во сне с его лица пропадает вся та смертельная усталость, которая невольно проявляется днем. Забрать бы его на два-три года куда-нибудь за границу, желательно, к морю, и пусть бы купался, ел фрукты, наслаждался архитектурными памятниками. Может, когда-нибудь Яков и увезет его, но не сейчас. Сейчас речь идёт о жизни и свободе Гоголя. Яков слегка отодвигает край одеяла, чтобы лучше стало видно его лицо, некоторое время смотрит, и что-то тёплое загорается внутри от одного только взгляда на спящего.

***

— Яков Петрович, пожалуйста! Пожалуйста, я не хочу! Я умру там! — задыхаясь, отчаянно кричит Николай, вцепившись в рукава алого пальто и припадая к ногам Гуро. Яков только вернулся после тяжелого разговора с Бенкендорфом и даже не успел ничего сказать, но Гоголю всё видно по его глазам. — Я повешусь! Я умру, если меня снова увезут туда! — Николая уже трясет, но он продолжает цепляться за ноги Якова и поднимает к нему залитое слезами лицо. — Встань, пожалуйста, встань, не нужно… — Яков наклоняется к юноше, но тот уже обвивает руками его шею и притягивает к себе, заставляя опуститься рядом на корточки. Бледные руки его дрожат, а когда он прижимается всем своим худым гибким телом, что-то глубоко внутри Гуро странно ёкает. Губы Николая мокрые и соленые от слез, когда он срывает с губ Якова порывистый, смазанный поцелуй. Гуро не успевает среагировать, как мальчишка уже цепляется дрожащими пальцами за воротник его рубашки: — Делайте со мной что хотите… Я не уйду… Или умру прямо за вашим порогом… — Николай! — уже жестче произносит Яков, нутром понимая, что гость его на грани помешательства. Он быстро перехватывает тонкие кисти, зажимает их своими сильными пальцами и поднимает Николая на ноги. Мальчишка, спотыкаясь, идет за ним в комнату и послушно садится на постель, лишь тогда Гуро отпускает его и, тут же наливая в стакан воды из графина, подносит к тонким юношеским губам: — Пей. Зубы громко стучат о стеклянные края, когда Гоголь, задыхаясь, выпивает воду, потом по-простецки вытирает рот рукавом и поднимает воспаленные глаза на Якова: — Они ведь… не разрешили? — Николай, послушай меня. Нет, послушай, — Яков присаживается рядом, кладет обе ладони ему на плечи, — я никому тебя не отдам. Я не позволю им снова вернуть тебя за решетку. Пожалуйста, успокойся. Ты явно не в себе. — Вы про поцелуй? Но я не сумасшедший! — в глазах Николая ясно читается решимость, когда он снова тянется к следователю, к единственному человеку, к которому привязался, несмотря на столь короткое знакомство. Но Яков не дает ему больше приблизиться. Снова крепко перехватывает по-мальчишески узкие запястья, другой рукой срывает с кровати покрывало и за несколько секунд обматывает им Гоголя, крепко прижимая его руки к телу. После чего придерживает, пока тот отчаянно пытается освободиться. — Я не буду это вспоминать, Николай. Тебе нужно успокоиться. Я все расскажу тебе, как только ты будешь хорошо себя чувствовать. Пожалуйста, я хочу тебе помочь. Николай сдавленно всхлипывает и замирает, позволяя Якову уложить себя на постель. Гуро подсовывает ему под голову подушку, сам опускается рядом. — Боже, что же они с тобой сделали… — невольно вырывается у Якова. Николай смотрит на него покрасневшими, опухшими от слез глазами и молчит, тяжело дыша. В этом взгляде такая боль, что Гуро с трудом удерживается от желания отвести взгляд, но он прекрасно понимает, что будет значить для Николая быть брошенным один на один со всем этим. — Яков Петрович… Почему вы меня оттолкнули? — шепотом спрашивает спустя некоторое время Николай. — Золотце моё… — Я вам совсем-совсем не нравлюсь? — Дело не в этом. — А в чем? — Я не хочу пользоваться твоим состоянием. Это нечестно по отношению к тебе. Николай, у тебя вся жизнь впереди. Знаю, сейчас может казаться, что ты искренне желаешь провести ее со мной, но все же нам нужно разобраться с тем, что тебя так долго удерживало в нечеловеческих условиях. Потом я отвезу тебя к родителям. Может быть, ты захочешь остаться у них. Если бы я согласился принять то, что ты так доверчиво предлагаешь мне, это был бы поступок мерзавца. Николай долго не отвечает, и Якову кажется, будто он задремал. Но одеяло чуть шевелится, и Гоголь еле слышно просит: — Освободите меня, Яков Петрович. Яков разматывает его, и Николай садится на постели, подтянув острые коленки к груди, пряча в них лицо. Гуро набрасывает на него одеяло, ласково проводит ладонью по темным волосам: — Отдыхай, мой хороший. Я буду рядом. — Вы останетесь? Никуда не уйдете? — Обещаю. Николай сворачивается клубком возле него, лбом утыкается в ребра Гуро, на ощупь находит его пальцы, переплетает со своими, да так и засыпает беспокойным, тревожным сном. Как сказать ему правду? Гуро прокручивает в голове весь разговор, перед ним мысленно встает недовольное лицо Бенкендорфа: — Яков Петрович, вы не понимаете, что это такое на самом деле! — Не «это», а живой человек! — порывисто возражает Яков, — Александр Христофорович, поймите же, мы лишили его восьми лет жизни! Отобрали ребенка у родителей! Растили как собаку! Где здесь человечность?! Мальчик ни в чем не виноват! — Вы забрали его к себе, но вам еще повезло, что он не показал свою настоящую силу, — возражает Бенкендорф, — Тёмного нужно держать в узде, пока он не навредил себе или окружающим. — Вы про тот случай? Помилуйте, ведь он был еще ребенком! Его выкрали, увезли в другой город, разлучили с родителями! Какой еще реакции вы ждали? Восемь лет мальчик жил с преступниками! Я удивлен, что у него с головой еще всё в порядке! — Надолго ли, — мрачно отзывается Александр Христофорович, — я предупреждаю, Яков Петрович, по старой дружбе. Он не тот, кем кажется, можете мне поверить. Будьте осторожны. — Вы хотите меня убедить в том, что этот юноша опасен? — Безусловно. — Простите, я не могу в это поверить. — А я не могу вас за это осуждать. Яков Петрович, вы видели только внешнюю оболочку милого, запуганного юноши, который нуждается в помощи. На самом же деле под этой обманчивой внешностью спрятана чудовищная сила. Именно поэтому мы держали его в ошейнике. Если вы его сняли, то Тёмный может проявить свои способности в любой момент. Яков только качает головой. — Я могу оставить его у себя? — До тех пор, пока вы сами не поймете, что он опасен, — тихо отзывается Бенкендорф, — поверьте, Яков Петрович, я говорю вам это исключительно из-за того, что тревожусь за вас. Ошейник все-таки возьмите. Начальник Третьего отделения пододвигает к своему лучшему следователю знакомый им обоим артефакт. — На всякий случай, — добавляет он. Ошейник Яков убирает в нижний ящик своего стола, чтобы он никогда не попался на глаза Николаю. Ведь это будет означать, что он ему не доверяет, а расстраивать мальчишку еще больше Гуро не хочет. Гоголю и так досталось достаточно. Но слова Бенкендорфа никак не выходят из головы. Яков знал Александра Христофоровича вот уже двадцать лет, и этот человек никогда не стал бы лгать и преувеличивать. Значит, по крайней мере, у него есть определенные мотивы. Что же это тогда получается? Как вообще работает дар Николая? И сможет ли он развить его еще сильнее? От этих мыслей у Якова резко начинает болеть голова. Хочется просто выпить чашку чая с травами и лечь спать, что он и делает. Проблемы всегда лучше решать на здоровую голову.

***

Спасение несправедливо осужденных дело, конечно, благое, но и о работе забывать не следует. Николай, около трёх минут пребывая в раздумьях, неожиданно предлагает: — Яков Петрович, возьмите меня с собой, я вам пригожусь! "Как в сказке", — думает Гуро, оглядывая взволнованное юное лицо своего подопечного. Взять-то он возьмет, вот только в качестве кого? — А у вас никто спрашивать не будет, — неожиданно успокаивает его Гоголь, — вы, Яков Петрович, как в помещение входите, так на вас только смотреть хочется, а ответы на все вопросы сами в голову приходят. Разговор этот происходит за завтраком, и Яков едва ли не роняет ложечку в чашку с утренним кофе. На лице Николая появляется выражение — «я что-то не то сказал?», так что приходится успокаивать встревоженного мальчика. — Я никогда об этом не задумывался, голубчик, — наконец отвечает он. — Сомневаюсь, — впервые дерзит Николай и улыбается, заставляя сердце Якова сжаться от нежности. — Я ведь всё этим же расследованием занимаюсь, яхонтовый мой. Помнишь того молодого офицера? — Это банши, — напоминает Николай, — вы узнали что-нибудь новое? — Подтвердилась твоя история, голубчик. Оказывается, бабка этого молодого человека вышла замуж за англичанина, в жилах которого текла ирландская кровь, — улыбается Яков, любуясь вспыхнувшим до корней волос Гоголем. — И этого оказалось достаточно, чтобы семейное приведение последовало за ним в Петербург… — Видимо, да. Но ты можешь рассказать поподробнее, что именно делают банши? — просит Гуро, пододвигая к нему вазочку с вареньем, — и ешь, а то неизвестно, когда пообедать получится. Николай послушно намазывает булочку и негромко посвящает своего благодетеля в курс дела: — Это такой вид приведений. Обычно в виде длинноволосой молодой девушки, которая издаёт пронзительные вопли, оплакивая смерть кого-либо из членов рода. Появляется вечером или ночью. Этот крик слышит только жертва, у которого тут же лопается барабанная перепонка, кровь течет из ушей, носа, рта. Ужасная смерть. — И как совладать с таким приведением? — с интересом спрашивает Яков. — Никак, — просто отзывается Николай, — для людей она неуязвима. Убить банши нельзя. — И что же в данном случае нам делать, разве ее нельзя уничтожить? — Я сказал, что невозможно для людей, — Николай хитро улыбается, — но не для Тёмного. — Признаться, ты просто находка, — Яков не удерживается от порыва потянуться через стол и ласково коснуться руки зардевшегося Гоголя. — Правда, я не уверен, что это безопасно для вас, Яков Петрович, — неожиданно серьезнеет тот, — иногда банши может нападать на тех, кто встретился на её пути, убирает как свидетеля. Так что если нам всё же придется столкнуться с ней… — Обещаю, что сделаю всё, как ты скажешь, — неожиданно сообщает Яков, — я верю тебе, голубчик. Хочу, чтобы ты это знал. — Я знаю, Яков Петрович, — Николай сжимает его пальцы в своей руке и горько признается: — что бы я делал без вас…