Гончая

Тело Николая, безвольное, с поникшей головой, словно свинцом наливается, когда Яков, перекинув его руку через свои плечи, медленно тащит его по длинному коридору Третьего отделения. Да, Николай переставляет ноги, но делает это скорее инстинктивно, эти движения сложно назвать ходьбой. В светлых глазах по-прежнему жуткая пустота, и Якову кажется, что он несет на себе куклу в человеческий рост. — Ничего, мой хороший, потерпи, скоро доберемся до дома, я покажу тебя врачам. Больше тебе ничего не угрожает. Я обещаю. Последние слова срываются с губ уже не столь уверенно. Гуро до сих пор не знает точно, что конкретно сделали с Николаем. А смотреть на него такого невозможно горько. Растреклятый ошейник, который явно похитили из дома Гуро, Яков забирает с собой — при случае закинуть поглубже в Неву. Несколько мундирных пытаются остановить их возле выхода, но Яков поудобнее перехватывает Николая одной рукой, а другой тянется за револьвером, и двери перед ними тут же открываются. Экипаж тут как тут, кучер спрыгивает с козел, понятливо перехватывая у барина бесчувственного Гоголя. Яков забирается внутрь первым, укладывает голову Николая к себе на колени, и лошади срываются с места, понукаемые громкими выкриками кучера. Всю дорогу до дома Яков безотчетно гладит Николая по голове, по короткому ёжику волос, длиной которых он так гордился всего пару дней назад. — Родной мой… Драгоценный… потерпи, скоро всё закончится. Я тебе обещаю. Уедем далеко-далеко отсюда, и больше тебя никто не тронет… В особняке Николая уводят в комнату подоспевшие слуги, а Яков первым делом требует принести себе бутылку портвейна и стакан. От пережитых волнений неумолимо тянет в сон, но стоит прикрыть веки и перед глазами встает лицо Николая. Что... Что могли с ним сделать, пока Яков был без сознания? Да всё что угодно! Целая камера, полная арестантов, у большей части которых явные признаки душевных заболеваний. Стоит попросить врача провести полный осмотр, за это Гуро извинится перед юношей потом. Нужно точно знать, что произошло, из этого можно строить все дальнейшие действия. Врач прибывает через час и сразу направляется в спальню Николая. Сам Яков застывает в изножье кровати, скрестив руки на груди и слегка прищурив черные глаза, наблюдая за всеми действиями доктора. — Говорите как есть. Пусть самая страшная, но правда, — приказывает он. Николай при осмотре ведет себя в точности, как и до этого, то есть, безропотно позволяет делать с собой всё, что угодно. И от этой покорности хочется волком выть. — Ну что же, — врач наконец вытирает руки влажным полотенцем и поворачивается к Якову, — с юношей случилось сильнейшее нервное потрясение, но физически он невредим. Пара синяков, царапин, содрана кожа на запястьях, но это пустяки. К нему не применяли насилие, будьте уверены. — Как же привести его в чувство? — справившись с собственными эмоциями, немного хрипловато спрашивает Гуро. — Перемена обстановки пойдет ему на пользу. А также побольше овощей и фруктов, прогулки на свежем воздухе, и главное, наличие родных людей рядом. — Уж об этом я позабочусь, — кивает следователь, — благодарю. Врача провожает Фёдор, а сам Яков садится на край кровати и поправляет одеяло, сползшее и обнажившее костлявое плечо Николая. Глаза у него закрыты, но он явно не спит. Гуро приобнимает его и притягивает поближе к себе. Широко раскрытые светлые, как горный ручей, глаза смотрят в пустоту, во взгляде ничего, ни проблеска мысли. Словно кукла лежит, а не человек. Яков берет одну безвольную руку и подносит к собственным губам. Теплое дыхание касается холодной кожи, когда следователь целует узкую мальчишескую кисть: — Мой хороший, прости меня, прости. Всё бы отдал, чтобы тебе стало легче. Если бы ты меня слышал… Я люблю тебя, Николенька, люблю как не любил никогда и никого в своей жизни. Только моя любовь, боюсь, и стала причиной всех твоих страданий… Чуткие пальцы Гуро скользят вдоль худой руки вверх, к плечу, пробегают по острой ключице, пересчитывают выпирающие ребра. — Даже если ты больше… не вернешься, — с трудом произносит он, — я не оставлю тебя больше. Любимый мой, драгоценный Николенька. Яков припадает губами к безвольным слегка разомкнутым устам, целует исступленно, как в последний раз в своей жизни, впивается пальцами в худые плечи, гладит, ласкает хрупкое тело, изо всех сил пытаясь вызвать в нем хоть искру былой жизни. — Ты… мое сокровище… Самое ценное во всем мире… На краешках льдистых глаз дрожат прозрачные слезинки. Одна замирает на длинных ресницах и срывается вниз, катится по острой скуле. Тихий вздох вырывается из впалой груди, и Николай с трудом переводит взгляд на Якова. Гуро перехватывает его взгляд, слабо улыбается, обхватывает теплыми ладонями худое лицо, целует высокий, гладкий лоб. Тонкие руки-веточки поднимаются медленно, обвивают Якова за шею. — Я-ков… Пет-ро-вич… — с трудом, еле слышно произносит Гоголь и замирает испуганным зверьком. — Николенька… Радость моя, как ты себя чувствуешь? Что-нибудь хочешь? Поесть? Попить? Николай рвано дергает головой, только тянется к нему, в попытке урвать еще немного тепла от Гуро. Яков прижимает мальчика к себе, кончиками пальцев смахивает слезинки, целует потрескавшиеся губы. — Не… уходите… — Никогда. Больше никогда. Николай замирает, уткнувшись лицом в грудь Якова, и закрывает глаза. До следователя наконец-то доносится легкий шелест дыхания спящего.

***

Спит Николай беспокойно, часто ворочается с боку на бок, несколько раз всхлипывает во сне. Яков, читающий книгу рядом с ним на кровати, ласково гладит Гоголя по голове, шепчет успокаивающие слова, и юноша затихает. Просыпается Николай поздно, когда часы перевалили за полдень. Яков, позавтракавший прямо в комнате, не решившись оставить его одного, наливает в стакан воды из хрустального графина и дожидается тихого хриплого со сна: — Яков Петрович… Дайте воды, пожалуйста. — Пей, мой дорогой, — Гуро подносит к его потрескавшимся губам стакан, и Николай поспешно пьет, а потом по-простецки вытирает рот рукавом нательной рубахи. — А теперь, голубчик, расскажи мне всё, что помнишь. Николай бросает на него испуганный и затравленный взгляд и прикусывает нижнюю губу. Разлившаяся по его лицу бледность придает Гоголю нездоровый, лихорадочный вид. Оно и понятно, после всего, что с ним было в последние несколько суток. — Ты можешь рассказать мне все. Тебе нечего бояться, я никогда не осужу тебя, — напоминает следователь, присаживаясь на край кровати рядом с Николаем и ласково проведя ладонью по его макушке. Николай привычно жмурится от удовольствия. Он по-прежнему голодный до нежности и ласки, тянется прижаться теснее, забиться под крыло Якова, ощутить его силу, способную защитить, кажется, от всего на свете. — Помню ваш крик… Потом провал. Прихожу в себя в камере… с другими заключенными, — голос Николая прерывается, он на короткое время замолкает, только на лице гримаса отчаяния, — они… они тогда загнали меня в угол… Двое выкручивали руки, пока один из них в красках расписывал мне, сколько раз и в каких позах меня… Дальше он умолкает и закрывает лицо руками. Из груди вырывается мучительный стон. — Золото мое, они не успели. Не успели, слышишь? Пока ты был без сознания, я вызывал тебе доктора. Он тебя осмотрел. Всё будет хорошо, мой дорогой. Посмотри на меня, — тихо, но твердо просит Яков, бережно отводя ладони от его лица. Николай трясется в молчаливых рыданиях. В горле комок, говорить сейчас он не может. Только прозрачные слезы катятся из бездонных голубых глаз. — Николенька… — нежно зовет его Яков и притягивает юношу к себе, сомкнув руки за его спиной и не давая отстраниться, — прости меня, голубчик… Это я недосмотрел… — Я… я мог вас убить… тогда… Я почти ничего не мог сделать… Тьма… захватила всего меня… Я чувствовал только силу… и не мог ею управлять… И только ваше лицо перед глазами… Вы вдруг упали… И только тогда я понял, что могу вас убить… Яков Петрович, я чудовище… Вам нужно было оставить меня в тюрьме… — прерывисто и горько произносит Гоголь. Яков вздрагивает от жестокого признания, но крепче сжимает Николая и не дает ему освободиться. — Замолчи! Сейчас же замолчи! Ты никакое не чудовище! Чудовища — те люди, что обрекли тебя на такую жизнь! Через два дня мы уезжаем в Полтаву, Николай. Я отвезу тебя к твоим родителям. Тебе больше нечего делать в Петербурге. — А вы? Вы уедете? Ведь здесь ваша работа… — тихо-тихо спрашивает юноша. — Я останусь столько, сколько ты пожелаешь, — мягко объясняет Гуро, — а сейчас… посмотри на меня. Николай послушно поднимает глаза и сталкивается с взглядом следователя. В черных, словно бездна, глазах буквально через край захлестывает такая любовь, что дух захватывает. А потом чернота приближается, и Николай почти тонет в ней, когда чужие губы накрывают его собственные. Сильные руки скользят вдоль худых предплечий, горячие ладони забираются под рубаху и касаются обнаженной кожи. Яков целует его губы, шею, острые ключицы, бережно опускает его обратно на постель. Длинные пальцы касаются аккуратно, словно хрупкой статуэтки, пробегаются по ребрам, пересчитывая их. Николай замирает, а из легких словно весь воздух вышибают. Перед ним только глаза Якова, его крепкие руки, обнимающие его, стройное и крепкое тело Гуро, прижимающее его к постели. Приятная тяжесть. Николай улыбается открытой, полной нежности и удивления улыбкой, когда Яков стягивает с него рубаху, оставляя обнаженным, и так же быстро раздевается сам. Проводит ладонями по груди, оставляя теплые поцелуи на мраморно-белой коже, шепчет нежности, от которых сердце замирает и снова пускается в галоп. — Яков Петрович… — срывается с губ почти непроизвольно. — Что, хороший мой? — Гуро приподнимается на локтях, заглядывает ему в лицо. — Поцелуйте меня… еще, — шепчет Николенька и улыбается открыто и доверчиво. И снова губы, вкус которых отдает терпкими травами, целуют его неспешно, со вкусом, язык скользит ему в рот, а сам Николай словно не здесь, не в постели, а далеко от своего тела, от земли, он где-то там, за пределами человеческого существования, ибо не может человеку быть так хорошо. Отдаленно он слышит голос Якова: — Будет больно, мой хороший… Недолго… Николай не боится. Ему совсем не страшно, даже когда неожиданная и доселе неведомая жгучая боль вспыхивает в теле, а на глазах непроизвольно выступают слезы. Он чувствует Якова, ощущает его запах, зарывается пальцами в его волосы. Он дышит Гуро, слышит биение его сердца. Под веками вспыхивают яркие огни, в голове словно туман, но правильный, приятный. Голос Якова звучит отдаленно, но доходит прямо до сердца. — Я люблю тебя. И почти мгновенный ответ: — А я — вас… Николай не сразу осознает, что лежит под одеялом, положив голову Гуро на грудь, а сильная рука обнимает его за талию. Хочется прижаться теснее, что Николай и делает, получает нежный поцелуй в макушку. — Ты моя радость, Николенька. Знай это. — И вы… вы действительно не боитесь, что я могу стать опасен? — робко спрашивает Николай. — Ты научишься этим управлять. Пока не знаю как, но Дар это часть тебя. А тебя я не боюсь, — голос Якова звучит так твердо, так уверенно, что веришь ему сразу и беспрекословно. Николай мечтательно закрывает глаза, на ощупь находит под одеялом ладонь Якова и переплетает его пальцы со своими. — Яков Петрович… Я хочу быть с вами. Всегда. Даже когда мы уедем. В спальне ненадолго повисает молчание, потом Гуро произносит: — Мы что-нибудь придумаем . Николай, успокоенный, вдруг вздрагивает и резко открывает глаза: — Яков Петрович… Я все думаю о родителях… А что, если они меня не узнают? Если у них есть другие дети? Как мне вести себя с ними? Я их почти не помню… ведь забрали меня совсем ребенком. Что, если я им окажусь не нужен? Невысказанный доселе страх наконец приобретает четкую форму, выходит, как гной из тяжелой раны, и, еще не получив ответ, Николай чувствует облегчение. — Я думал об этом, голубчик. И написал им письмо. И знаешь, что получил в ответ? Гуро чувствует, как в его ладони напряглись тонкие пальцы. — Твои родители очень хотят увидеть тебя, кем бы ты ни стал. Я взял на себя смелость объяснить произошедшее с тобой, и теперь они просят приехать как можно скорее. Поэтому завтра начнем собираться. Тебе больше не о чем тревожится, радость моя. Николай вздыхает, и вздох этот таит в себе гамму чувств: от безмерной радости до безумной печали. А Яков сжимает губы, думая о том, как одно неосторожное решение сильных мира сего испортило жизнь целой семье, почти загубило невинную жизнь. И ради чего? Ради собственной гадкой гордыни. Юноша, свернувшийся у его бока в комок, дышит тихо и мерно. Николай задремал, умиротворенный и счастливый в той мере, какая ему сейчас доступна. А мысли Якова наконец свободны от волнений последних дней. Боится ли он силы Николая? Они тревожат его, но страха нет. Он взял на себя обязанность защищать и всячески оберегать этого юношу, к которому сначала привязался всем сердцем, а затем и искренне полюбил. Теперь Гуро понимает, что решение расстаться с Николаем станет самым тяжелым из всех, которые он когда-либо принимал. А расставание неизбежно, ведь работа Якова по-прежнему остается одной из главных дел его жизни. Николаю же следует остаться с родителями, воссоединиться наконец с давно потерянной семьей. И от этой мысли что-то острое и болезненное пронзает сердце Якова, заставляя снова прижаться губами к макушке Гоголя и крепче прижать его к себе.