Гончая

Лёгкое покачивание и мерный стук лошадиных копыт навевают дрему на Николая, и он почти всю дорогу спит, уютно устроившись под теплым алым пальто Якова, положив темноволосую голову ему на колени. Дорога дальняя, и Яков уверен, что для измученного Гоголя подобное времяпрепровождение в пути будет наилучшим. Пока юноша спит, Яков либо читает, либо смотрит в окно, погруженный в невеселые мысли. Он постарался сделать всё, чтобы облегчить Николаю скорую встречу с родными. Его родители получили неожиданное письмо от старшего следователя Третьего отделения, из которого узнали, что их некогда пропавший без вести сын, которого считали погибшим, жив и скоро приедет домой. Это известие вызвало такой шок, что Мария Ивановна ненадолго слегла. Сам же Николай от предстоящего воссоединения и счастлив, и напуган. Родителей он помнит смутно, последние восемь лет принесли ему столько страданий, что начисто стерли его памяти всё, что он помнил об отчем доме. Яков прекрасно понимает его состояние и искренне советует ни о чем не думать. — Всё равно ты ничего предугадать не сможешь, Николенька, голубчик. Не стоит понапрасну тешить себя надеждами или настраиваться на плохое. Будет как будет. А я всегда рядом, чтобы поддержать тебя. — Спасибо, Яков Петрович, — шепчет Николай и изо всех сил старается следовать данному совету. Получается плохо. Яков же, скорее по привычке, строит планы касательно своего юного возлюбленного. Если с родителями не сложится, он непременно заберет Николая к себе навсегда. А это значит, что нужно восполнить по возможности те дыры в образовании, которые имеются у Гоголя сейчас. Необходимо освоить какую-нибудь профессию, а зная о любви Николая к литературе, Яков уже знает, с чего начать. Но всё это позже. Сейчас он ласково гладит волосы спящего Николая и смотрит на пролетающие за окном леса, поля и редкие деревеньки. Через десять минут Николай слабо вздрагивает и просыпается, сонно хлопая глазами и пытаясь определить, где он находится. Яков в этот момент с удовольствием ест яблоко, отрезая от него дольки маленьким ножом. — Съешь, радость моя. Скоро сможешь размять ноги. Кучер сказал, что здесь неподалеку постоялый двор. — Неужели посплю в постели, — мечтательно улыбается Николай и получает неожиданный и ласковый поцелуй в губы. — Прости, золотце, не смог удержаться, — улыбается Гуро. Пока Николай хрустит любезно порезанным для него яблоком, Яков дочитывает книгу, взятую с собой в дорогу. Вот уже несколько дней длится их путешествие из столицы в далекую Полтаву. Не то чтобы Гуро не любит дорогу, просто долгое сидение в экипаже утомляет. А Николаю, кажется, всё нипочем — сидит себе, улыбается каким-то своим мыслями и к следователю украдкой прижимается, по привычке уже напрашиваясь на ласку, в которой Яков никогда не может ему отказать. На их счастье, кучер оказывается прав, и через час экипаж останавливается возле постоялого двора. Николай просит отпустить его побродить по округе, размять ноги, и Яков отпускает, настоятельно посоветовав далеко не уходить. — Никуда я не уйду от вас, Яков Петрович. Как я могу? — Вот и хорошо, голубчик. А я пока насчет обеда разузнаю, — отвечает Яков. Вскоре им приходится отведать не самую лучшую стряпню, но зато в приготовленных комнатах и Яков и Николай не могут сдержать радости при виде кроватей. Николай, правда, собирается лечь прямо в одежде, скинув только сапоги, но Яков заставляет его переодеться, и сам укрывает одеялом. И хотя комнаты для них приготовили две, как и положено, Николай прокрадывается к Гуро, и Яков укладывает его в свою постель, а сам еще некоторое время читает рядом. Снится Николаю большой светлый дом, окруженный цветущим садом. К нему навстречу идут двое — мужчина и женщина, оба в простой, совсем не модной одежде, однако чистой и аккуратной. Их лица словно облако застилает, никак черт разглядеть не удается, но что-то смутно знакомое чувствуется в их неторопливых движениях и далеких голосах. — Мама? — Голос у Николая неожиданно становится хриплым, — папа? — Николенька… Сынок… Родные руки обнимают его теплым кольцом, и Николай вдыхает полной грудью знакомый запах, который не слышал уже много лет.

***

*** Ему тепло, уютно, хорошо лежать в теплой постели, уткнувшись лицом в чужую грудь и ощущать сквозь сон бережные прикосновения губ к своему лбу. А проснувшись, улыбается. — Как спалось, душа моя? — Яков выглядит отдохнувшим и бодрым, кажется, он давно уже не спит. — Хорошо, Яков Петрович. Мне дом снился… Как будто в детство вернулся, — улыбается Николай. — Ну, скоро так оно и будет. Несколько дней, и ты снова увидишь дом, в котором вырос, — ласково произносит Гуро. Николай приподнимается на локтях, заглядывает просительно в черные глаза и получает столь желанный поцелуй в губы. Яков обнимает его одной рукой, а пальцами другой крепко ухватывает за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ну, золотце мое, сейчас позавтракаем, и в путь. — Не хочется вставать, — лукаво улыбается юноша, склонив голову на бок. Ночная рубашка с расстегнутым воротником совершенно бесстыже соскальзывает с его плеча, обнажая шею и четко выступающую ключицу. — Делаешь успехи, — усмехается Яков, осторожно укладывая Николая спиной на постель и нависая над ним. Николай распахивает шире свои прозрачные, словно ключевая вода, глаза, улыбается только краем губ, руки в стороны разводит, словно показывая — вот я, перед вами, берите, если хочется. И Якову хочется. Слишком свежи в памяти пустой взгляд и белые дрожащие губы, слишком много боли несут в себе эти воспоминания. Оттого и радостнее видеть перед собой отзывчивого, голодного до ласки и нежности юношу, чей взгляд выражает уже не только невинность, но и желание, смутное пока еще, но заметное опытному взгляду Якова. Горячие ладони ложатся на белые бедра, скользнув под рубаху и задирая ее выше. Николай совершенно инстинктивно обнимает его ногами за пояс, за что получает страстный поцелуй, и довольно жмурится от совсем уже нескромных ласк, которыми его одаривает Яков. Гуро не торопится, не хочет напугать. Что именно знал Николай о постельных утехах в своей коротенькой жизни? Что он видел в застенках, когда заключенные в соседних камерах переступали ту грань, которая отделяет человека от животного, и заставляла подчиняться только собственным инстинктам? Длинные пальцы пробегаются по впалому животу, задерживаются на выступающих тазовых косточках. Николай выгибается в умелых руках, с губ слетают первые приглушенные стоны. Сам он тянется прижаться теснее, обвивает Якова руками за шею. Яков успокаивает его, шепчет нежности на ухо, приглаживает растрепанные волосы, целует в взмокший висок. Юное тело под ним трепещет от предвкушения и незнания, и Гуро заставляет себя быть осторожным. Спешка может все испортить, а желание обладать — не прибавит любви. От первого осторожного движения умелых пальцев у Николая вырывается стон, и Яков тут же прижимается губами к его виску, успокаивает. Юноша не отстраняется, но Гуро чувствует, прижимаясь обнаженной грудью к груди Николая, как колотится его сердце. — Тише, мой хороший, золото мое… Тише… — Яков… Петрович… Только эти слова вырываются у Николая, когда он, дернувшись в его руках, прижимает ко рту собственную ладонь, силясь сдержать стон. Яков убирает пальцы, переворачивает Николая на живот, целует основание шеи, выступающие позвонки, худенькие лопатки. Первое движение осторожное и медленное, чтобы дать привыкнуть. Николай обхватывает руками подушку, утыкается в нее лицом. — Как ты, яхонтовый мой? Больно тебе? — Мне хорошо, Яков Петрович, — очень тихо, но искренне отвечает Николай. Потом они долго лежат, обнявшись. Яков укрывает Николая до самого подбородка, целует в макушку, не в силах оторваться от своего сокровища. — Мы вроде как завтракать собирались… — хитро улыбается юноша, бросая на Гуро довольный взгляд. — Собирались, голубчик, — со смешком подтверждает Яков, — а хватит ли у тебя сил, чтобы из-под одеяла вылезти? — А завтрак в постель не предполагается? — фыркает Николай, устраивая свою голову на его груди и удовлетворенно вздыхая, — почему нельзя целый день в постели провести? — Если вернемся в Петербург, обещаю тебе такое устроить, — серьезно отвечает Гуро. Николай только теснее прижимается, трется щекой о его плечо, улыбается краем губ. И страшно ему, и хочется родителей увидеть. И страх этот, что не признают они родного сына после стольких лет разлуки, не дает Гоголю расслабиться. Яков словно слышит его мысли, целует в темную макушку: — Мой хороший… Знай, что твоей вины нет ни в чем. С тобой поступили чудовищно несправедливо, с тобой и твоей семьей. Но теперь всё изменится. Теперь ты вернешься домой. И как бы тебя не приняли, ты должен знать, что совесть твоя чиста. А это дорогого стоит, можешь мне поверить. Николай на миг приподнимает голову, пристально заглядывает в чернильно-черные глаза Гуро. — Вас… что-то беспокоит? Неужели вы… — Не думай о том, радость моя. Больше никаких страданий, я ведь тебе обещал. А теперь пора одеваться, завтракать и ехать. Вам пора бы наконец-то свидеться. Николай спорить не осмеливается, сам внутренне согласен с Яковом Петровичем. Действительно, он ничего изменить сейчас не может, так есть ли смысл нервничать? После непродолжительного, хоть и сытного завтрака, они снова садятся в экипаж, запряженный отдохнувшими лошадьми, и пускаются в путь. Николай некоторое время погружен в собственные мысли, и Яков, наблюдающий за ним, подмечает и нахмуренные брови, и поджатые губы, и даже иногда проступающие слезы. — Ну-ну, голубчик, так-то ты возвращению своему радуешься? Ну-ка, пересядь ко мне. Давай, не спорь. Николай тихой мышкой юркает к нему под бок, прислоняется щекой к плечу Якова и вздыхает. Гуро зарывается пальцами в черные волосы, массирует виски и затылок, снимает напряжение. Кони ровной рысью трусят по дороге, кучер не гонит, нет нужды. И так приедут не сегодня-завтра, а животных мучить без причины нехорошо. Вскорости начинает накрапывать дождь, тяжелые капли барабанят по крыше. Николай, убаюканный, погружается в грезы наяву, а Яков Петрович достает недочитанную книгу. И хочется думать, что всё будет хорошо. — Далеко еще до Миргорода? — спустя некоторое время уточняет следователь, когда видит, что Николай не спит. — Да еще пара часов езды, барин, если дорогу не размоет, — зычно отвечает с облучка кучер. — Слышишь? Чуть-чуть осталось. Ты только представь себе, — радостно улыбается Яков своему нахохлившемуся спутнику. Николай только головой кивает, но молчит. Томительное ожидание доставляет только неприятное, тягостное чувство. Яков, которому совершенно понятны переживания Николая, решает почитать ему вслух. Николай любит слушать низкий, с легкой хрипотцой голос человека, который стал для него всем. Так незаметно и проходит время в поездке. — Минут двадцать еще, барин! Почти на месте! — раздается громкий голос кучера. Николай стряхивает оцепенение, охватившее его во время чтения, и поднимает на Гуро огромные, в пол-лица, прозрачно-голубые глаза. — Яков Петрович! Неужели… — Тихо, — Гуро приобнимает его за плечи и откладывает книгу в сторону. Как бы в обморок от потрясения не свалился бы при встрече, — слушай меня внимательно, Коленька. Как родителей увидишь, старайся держаться достойно, как я тебя учил. Маменька наверняка слез своих сдержать не сможет, да и батюшка твой наверняка. А ты, хоть и хочется, крепись. Как одни останетесь, так и дашь волю эмоциям. Будет у тебя еще время поплакать. Ты уже не маленький мальчик. — Хорошо, Яков Петрович, — тихо-тихо откликается Николай. Экипаж, чуть подрагивая на каменистой дороге, начинает притормаживать. Якову и Николаю хорошо виден из окна большой светлый дом — поместье Гоголь-Яновских. — Вот ты и дома, голубчик, — негромко подмечает Гуро. Николай вздрагивает всем телом, разглядев на крыльце нескольких человек. Встречающие стоят неподвижно, впереди невысокого роста и хрупкого телосложения женщина. Уже немолодая, изможденная, но лицо ее так и светится радостью. Кучер деловито спрыгивает с козел и открывает нараспашку дверь экипажа. Яков первым выходит на улицу и подходит к хозяевам дома: — Добрый день. Мое имя Яков Петрович Гуро, я старший следователь Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. — Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский, — делает шаг вперед мужчина с пышными усами и знакомыми до боли светлыми глазами, — а это супруга моя, Мария Ивановна. Яков осторожно берет хрупкое запястье женщины и подносит к своим губам. — Разрешите представить — Николай Васильевич Гоголь, мой протеже. Николай на негнущихся ногах вылезает из экипажа и смотрит на родителей. Потом Мария Ивановна протягивает руки вперед и еле слышно произносит: — Николай… — Мама, — то ли с всхлипом, то ли с воем вырывается из груди Николая, он бросается к родителям на шею. — Сынок, — Василий Афанасьевич обнимает обоих — и жену и сына, гладит юношу по темным волосам, и у всех троих катятся из глаз крупные слезы. Но Николай держится, не позволяет себе зарыдать. Утирает рукавом лицо, улыбается, и лицо его озаряется небывалым светом, словно из-за туч наконец выглянуло солнце.