Гончая

Следующие несколько дней Яков старается особо не попадаться Николаю на глаза, не мешает ему общаться с семьей. Хозяева дома относятся к нему с вниманием и заботой, следят, чтобы столь важный гость ни в чем не нуждался. Увы, но с недавних пор Яков нуждается только в одном — в Николае, которого теперь вынужден покинуть. Слишком больно видеть его — такого счастливого, такого беззаботного, с полными радости глазами. Больно, потому что это счастье юноша познает так поздно. Однако даже в таком большом доме, как усадьба Гоголей-Яновских, невозможно прятаться вечно. Как-то вечером Яков, поднимаясь к себе в комнату, едва ли не нос к носу сталкивается с Николаем. — Яков Петрович! — восклицает юноша и бросается Гуро на шею, — куда вы пропали?! Я каждый день искал вас, бегал на конюшню, чтобы убедиться, что экипаж и лошади на месте. Думал, что вы уехали без меня! — Нет, голубчик, как я могу уехать, не сказав тебе ни слова? За кого ты меня принимаешь? — напускает на себя суровый вид Яков, но потом проводит согнутым пальцем по Николенькиной щеке. От этой немудреной ласки он улыбается, закрывает глаза, тянется к Гуро. — Пойдемте ко мне, Яков Петрович, — шепчет Николай. Яков многозначительно хмыкает, но следует за подопечным в его комнату. На самом деле, Николенька действительно ничего не имел в виду, приглашая Гуро к себе в комнату. Он с какой-то совершенно детской непосредственностью показывает Якову свою спальню: — Представляете, Яков Петрович, маменька с папенькой ничего не убрали! Всё оставили на своих местах! Я вспомнил всё! Яков опускается на стул возле небольшого письменного стола, внимательно оглядывает комнату. Комната, в сущности, ничем особо не отличается от других, здесь только стоит большой книжный шкаф, хотя в доме имеется и своя библиотека. Видимо, Николай с самого детства был увлечен литературой. — Так почему вы от меня прятались эти дни? — с легкой обидой спрашивает Николай. — Я не прятался, яхонтовый мой. Не хотел мешать тебе с родителями общаться. Все-таки это твоя семья, и ты их давно не видел. — Не пропадайте всё равно, — Николай вдруг порывисто прижимается к Якову, обнимает за пояс, утыкаясь лицом ему в грудь, — неужели думаете, что я вас разлюбил? — Нет, золотце, — Яков тщетно старается скрыть нежность в голосе, руки так и тянутся сомкнуться вокруг худощавого тела, прижать к себе и не отпускать. И слишком больно вспоминать, что через три дня Яков уезжает, и уже велел кучеру подготовиться к дальней поездке. Николай поднимает голову, скользит взглядом от черных глаз Якова к тонким губам, не решаясь первым поцеловать. Гуро снова берет инициативу на себя. Он крепко подцепляет пальцами острый подбородок, заставляя Николая смотреть прямо в глаза, приближает своё лицо и, точно на пробу, едва касается губами чужих уст. У Николая вырывается блаженный стон, и он резко вскидывает руки, обвивая Якова за шею, прижимается губами к губам, заполучая наконец-то долгожданный поцелуй. Слишком порывист, слишком юн и слишком желанен — трудно устоять. Но Гуро сдерживается, все-таки — в родительском доме, нужно и приличия соблюдать. — Яхонтовый мой, подожди, не торопись, — шепчет он Николаю на ухо, а тот словно не слышит — тонкие пальцы быстро-быстро расстегивают ряд пуговиц на алом камзоле, а грешные губы прижимаются к шее. С огромным трудом удаётся пылкого юношу от себя чуть отстранить, по голове погладить, волосы приглаживая, нежно поцеловать в кончик носа. — Да, Яков Петрович? — тяжело дыша, спрашивает Николай. Гуро дает ему несколько секунд отдышаться, потом улыбается мягкой, грустной улыбкой: — Ты счастлив, сокровище моё? Всем ли доволен? Лицо Николая вспыхивает жарким румянцем, он отводит взгляд хрустальный своих глаз. — Только благодаря Вам! — Хотел бы ты остаться здесь? У родителей? Они тебя так любят. Николай смотрит еще затуманенным взором, но чуткая натура заставляет его напрячься, уловил легкую грусть в глазах Якова. — Я очень рад, что наконец-то дома, — признает Гоголь. Этого и не скроешь. Конечно, рад. Словно он снова двенадцатилетний ребёнок. Первый-то день еще осторожничал, а потом уже освоился, то к отцу прижмется, то мать обнимет с нежностью. Слишком велика рана на сердце, за несколько дней не затянется. — Николенька… Послушай меня, не перебивай. Я хочу только одного — чтобы ты был счастлив. И это наконец-то случилось. Ты дома, с родителями. Больше тебя никто не посмеет обидеть. Но я должен возвратиться в Петербург… Нет, не спорь, не надо. Дослушай, — Яков осторожно прижимает указательный палец к губам Николая готового бурно возражать, — так надо. Я не могу остаться здесь. В Петербурге моя работа, мой дом. Я не могу всё это просто так бросить. Да и на каком основании остался бы я здесь? Ты — сын, а я — государственный служащий. Погостил, и будет. Ну-ну, не расстраивайся так, голубчик. Я же не говорю, что мы больше никогда не увидимся! Разумеется, я буду приезжать! И письма — каждую неделю, обещаю. Я никогда не отвернусь от тебя, слышишь, Николай? И думать про это не смей. Слова тяжелыми камнями ложатся на сердце. Николай губы крепко сжимает, а по щекам слезы катятся, и нет сил остановить их. Не может Яков так поступить, не может он вернуться в этот ад, оставить его совсем одного! Так нельзя! Нечестно… Гуро обхватывает ладонями его тонкое лицо, нежно целует в лоб: — Не отговаривай меня, Николенька. Я уже давно всё решил. Николай качает головой, резко сбрасывает руки Якова и быстро встаёт: — Всё решили! Наигрались, видно, да игрушку в хорошие руки пристроили! — Что же ты говоришь?! — ахает Яков, — Николай, что же я, изверг какой? — Петербург… Работа… Дом… А о моём сердце вы подумали? — хрипло вырывается из груди Николая, и он с побелевшим лицом выходит из комнаты. Чудесный получился разговор, думает Яков. Вот уж действительно, рассказал так рассказал. Вот и думай теперь, что же истинно правильным было: поговорить открыто или тайком уехать, не предупредив? Ведь и то и то Николай как предательство бы расценил. Остаток дня Яков тщетно старается найти Николая, но он словно в воду канул. На вопросы, где их сын, Мария Ивановна только головой качает, а Василий Афанасьевич разводит руками, мол, видеть видел, а куда пошел, не припоминает. То ли сговорился Николай с родителями, то ли взаправду они ничего не знают, но Якову приходится рассчитывать только на собственные силы. И полагаться на собственное, практически сверхъестественное чутье, которое и приводит Гуро к лесному озеру. Сидит Николай на бережку, босыми ногами в воде болтает. Сгорбленная спина и отсутствие реакции на звук приближающихся шагов указывают на то, что по-прежнему в обиде Николенька. Яков опускается рядом на колени, молча кладет ладони на худые плечи и разворачивает Гоголя к себе лицом. Николай хмурит брови, взгляд отводит, но Яков только притягивает его к себе, обнимает, удерживая сопротивляющееся тело возле себя. Когда сил уже не остаётся, Николай глухо всхлипывает ему куда-то в солнечное сплетение, и сдавленно бурчит: — Всегда вы так. — Как так, Коленька? — усмехается Гуро. — Берёте то, что вам хочется. — Не спорю, — Яков слегка откидывает назад голову, ждет, пока и Николай взгляд поднимет, улыбается хитро, — а что, ты против, яхонтовый мой? — Против, — хмуро отвечает юноша, но как-то неуверенно. Яков ладонями скользит под рубаху, прижимает их к ребрам. Прикосновения обжигают, особенно сейчас, когда Николай уже довольно долго сидит на берегу озера и успевает озябнуть. — Что ж вы делаете-то? — жалобно восклицает Николай, но не сопротивляется. — Как что? Беру то, что хочу, — шепотом откликается Гуро и укладывает Николая на траву, подальше от воды, — тише, золото моё, сейчас согреешься. Яков сбрасывает с плеч своё пальто, расстилает его прямо на траве, перетаскивает на него Николая. — Вы и правда чудовище, — хрипло срывается с губ юноши, когда Яков его руки за запястья к земле пригвождает, лишая возможности сопротивляться. Но сопротивления и нет, Николай прогибается в пояснице, в глазах у него отражается закатное небо. Гуро за несколько секунд избавляется от собственного жилета, сапог и рубахи, затем быстро стягивает с Николая брюки, проводит жаркими ладонями по дрожащим от предвкушения бедрам. — Пожалуйста, — шепчет Николенька, и перед глазами Якова точно пелена встаёт. Остаётся только Николай, распростертый под ним, его тонкие руки, обвившиеся вокруг его шеи, его мягкие сладкие губы, которые целовать хочется вечность. Яков помогает ему снять рубаху, отбрасывает ее в сторону. Исподнего они лишаются почти одновременно, притираясь кожа к коже. Приятную тяжесть тела Якова Николай принимает безропотно, только улыбается слегка болезненно, распахивая голубые глаза. Взмокшие волосы веером разметаются по темной подкладке пальто. Яков на несколько секунд отстраняется, из кармана брюк вытаскивает маленький пузырек, через несколько секунд в воздухе отчетливо ощущается аромат миндального масла. — Не торопись, голубчик, спешка ни к чему, — успокаивает юношу Яков, хотя у самого руки дрожат от нетерпения, а сердце в груди нещадно колотится об грудную клетку. Одной рукой он скользит между раздвинутых ног, вызывая у Николая блаженный стон, никогда еще наверно не раздававшийся возле небольшого лесного озерца, мелкая рябь которого поблескивает лучами заходящего солнца, пробивающегося сквозь деревья. Верткий язык Николая скользит ему в рот, Яков подхватывает его под бедро, пальцы по одному гладко скользят в жаркое нутро. С губ Коленьки срывается стон. — Тише, тише, золотой мой, — шепчет Гуро. Пальцы сменяет возбужденная плоть, Яков прикусывает костяшку указательного пальца, сдерживая стон. Николай под ним с широко раскрытыми глазами, но взгляд расфокусированный, а с губ не сходит эта легкая, сводящая с ума болезненная улыбка. Чуть позже они оба лежат обнявшись и укрывшись насколько позволяют полы Яшиного пальто. Николай прячет лицо на груди Гуро, подушечками пальцев мягко рисует невидимые узоры по его обнаженному плечу. — Когда ты уедешь? — наконец тихо спрашивает он. — Через три дня, — немного помолчав, отвечает Яков, осознавая, какую мучительную боль причиняет сейчас своими словами. — Хорошо, — безжизненно откликается Николай. — Коленька, голубчик… — Знаю, ты будешь писать и приезжать, — всё тем же мертвенным голосом отзывается юноша. И от этого хочется выть во всю глотку. И Яков вместо ответа только крепче прижимает его к себе. Домой идут молча. Только Николай неожиданно берет его ладонь, переплетает пальцы, всю дорогу следует за Гуро, словно за поводырем. И кажется, что в мире больше ничего нет. Только они вдвоём, и пускающиеся на дорогу сумерки.

***

В день отъезда Николай почти ничего не говорит, только сидит рядом, когда Яков вещи свои укладывает. Мария Ивановна велела кухарке в дорогу испечь пирожков для столичного следователя, а Василий Афанасьевич заранее своих мастеров послал экипаж осмотреть — нет ли поломок? — Спасибо вам за сына, — с благодарностью произносит мать Николая, — да хранит вас Бог! Яков только молча склоняет голову, прощается с Василием Афанасьевичем, а потом поворачивается к Николаю. — Ну-с, прощайте, Николай Васильевич! Приятно было познакомиться и поработать вместе! — нарочито полушутливо произносит Гуро. Но вот только Николай от этого тона бледнеет смертельно, губы у него дрожат. Но подходит он к Якову с неестественно прямой спиной, ладонь для рукопожатия протягивает: — Взаимно, Яков Петрович… Яков заглядывает в хрустально-голубые глаза, в которых уже поднимаются слезы. Схватить бы его да с собой увезти, да разве можно? Хватит и одного раза, того, что Николенькину жизнь уже сломал. — Прощайте, — теперь совсем уже трудноразличимо произносит Гоголь, а потом только губами произносит понятные одному Якову слова: «Я вас люблю». Гуро кивает и быстро подходит к карете, запрыгивает внутрь. Дверца с громким звуком захлопывается, кучер свистит хлыстом, и кони бодро трогаются в путь. Напрасно уговаривает себя Яков не оглядываться. Только дорога свернула вправо, он прижимается к стеклу и видит тонкую черную фигурку. Николай ни разу не помахал ему вслед.

***

Дел в столице оказывается так много, что Яков при приезде почти сразу же оседает в своём кабинете рабочие бумаги разбирать. Вызвавший его как-то Бенкендорф ни разу не упомянул о Николае, будто и не было никакого мальчишки в казематах. Не знает Яков, радоваться ли этому или огорчаться. Да и времени на раздумье нет. Он едва успевает один ворох дел разгрести, как собирается другой, и нет им ни конца ни края. В заботах пролетают две недели, потом месяц, потом второй. И Яков осознает, что со дня возвращения в Петербург ни разу не написал Николаю и не получил письма от него самого. Уж не случилось ли чего? И Гуро тем же вечером садится за письмо: «Дорогой Николай! Прости за столь длительную задержку, мне нет оправдания! Скажу лишь, что только дела государства не позволяли мне ни на секунду отвлечься от них. Как ты поживаешь? Как твои маменька с папенькой? Надеюсь, что не хворают. Знай, что мысли мои с тобой непрерывно. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о тебе и той же мыслью засыпаю. Помни это. Твой Яков Петрович Гуро, старший следователь Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии».