Ваниль и буйное море. (Сборка непонятного)

Мне нравилось то, как пахнул мамин шампунь со вкусом ягод. Мне нравилось прикасаться к папиной, изредка, небритой щеке, испытывая новые чувства. Но я не мог им в этом признаться, потому что им было не до этого. Мне всегда нравилось дарить папе перед уходом на работу улыбку. Ему это не приносило никакой радости. Мне нравился громкий запах маминых духов, то как она пела, когда красилась, и краем глаза поглядывала за мной, чмокала в щеку, когда уходила. А на щеке оставалась её помада, в комнате стоял запах духов. Но в один день её голос был полон ус­та­лос­ти, скрытной нежности, да и на­деж­ды на то, что все бу­дет хо­рошо. Я никак не мог понять почему мама плакала ночью, почему курила в доме, ведь раньше она всегда была опрятной женщиной, что ценила чистоту и умение её поддерживать. Я не понимал, что забыл у нас на кануне Рождества высокорослый мужчина и что имел ввиду, когда сказал чуть ли не самые отвратительные слова: «Ты можешь называть меня папой».

Мудак.

Я не понимал почему мама так громко кричала ночью, ей было больно?

Приятно. До липкой мерзости.

***

Мне нравилось заглатывать с горла сливочного пива и смотреть на то, как гогочет Грег, как Малфой сидел в сторонке и морщился, напрягаясь все больше и больше. И смотреть на Нотта, к лицу которого постепенно прилипала кровь, он был настолько неаккуратен и совсем не похож на себя, стыдился своих проделок наутро. Мне нравилось гладить его каштановые, обаятельные космы, когда мы были невъебически пьяны. Нравилось выслушивать этот хаотичный и чистый бред, который выносил Теодор. — Блейзи-и-и, — проглатывая слоги и параллельно заглатывая слюну (но складывалось ощущение, что это был целый морской прибой), невнятно мычал Тео, напоминая чем-то счастливого ребенка, что только что проглотил воздушный шарик. — Твои пальцы！ — буквально вскрикивает он. — Что？ Что с ними？ — в ответ я бесшумно усмехался, оголяя зубы. — Они… Они такие охуенные！. — Тео, тебе нельзя пить.

И мне просто сносило крышу.