Ваниль и буйное море. (Сборка непонятного)

Все знали чего ожидать. Кровавые и романтические закаты превращали серое, до этого, небо в ещё более ужасающий вид. Ветер становился с каждым разом все больше и больше могущественным, пробирался сквозь каждую щель в каменных и плотных, казалось бы, стенах Хогвартса, а после пробирал насквозь, заставляя ощутить зуд в костях. Сжимая собственные пальцы от холода в общей гостиной, позволяя телу парализовать себя, Теодор думал о том, что точно такой же ветер дул и убивал морально волшебников во время беспощадной Первой Магической. Кого-то он убивал и физически, подуй он лютой зимой. И был такой же страх, лютая бедность; такие же серые, уставшие тела вместе со стертыми лицами блуждали по улицам, плентались совсем медленно и бежали со всех ног подальше при виде Пожирателей Смерти, их тела моментально накрывал паралич страха и необъятного желания жить дальше; была такая же точка, такая же холодная пустыня вокруг, наводящая немой ужас, ибо говорить временами что-то не было сил; был такой же мрак и огромное чувство гнета. Все это было и теперь повторяется, оно есть и будет. И от того, что пройдёт ещё немного времени, жизнь не станет лучше. Ни сколько. *** Каждое серое утро, которое утеряло свой волшебный пыл, Теодор прощался с Блейзом мучительно долго. Он с тяжёлой душой натянуто улыбался ему, гладил по плечам; он по сто раз поправлял зелёный галстук в серебристую косую полоску; заправлял тёмные локоны волос; любовался зализаной причёской. Целовал так, словно на совсем. Словно навсегда. Но в то же время Тео пытался показаться сдержанным, спокойным. Старался скрыть свои драматичность, страх к утере. И бесценную любовь. И утомлять ни сколько не хотел своими переживаниями. А потом в судорожном состоянии сидел в комнате, ибо уже давно перестал ходить на уроки. И Теодор пытался отвлечь себя от мрачных мыслей, впитать себя всё содержимое книг, которые временами пылились. Но не получалось. Совсем. *** Блейз заметил это не сразу. Заметил, что Теодор как-то изменился. Он стал холоден по отношению к эмоциям и происходящему. Он стал терпим и спокоен, словно грядущая война — это нелепая шутка близнецов с Гриффиндора. Но одновременно Тео стал куда более внимательным, проницательным. Чувствительным на едине с собой. Забини замечал как Нотт, напоминая породистого и невинного щенка, прощался перед уроками. Замечал, как Теодор часто задумывался, по-философски смотря в стену больными взглядами; замечал каким заботливым он стал к блейзовской одежде; замечал как нежно он водил палочкой по грязной мантии. Блейз заметил как он стал меньше есть. Как Тео стал больше читать ночью. Как верно он смотрел ранними утрами в душу. Вызывал мокрыми глазами грусть, желание лежать весь день в постели, нежиться, как год назад. И временами Забини было совсем стыдно, что Теодор не получал такой отдачи, что раньше он позволял себе смотреть на бюсты однокурсниц, встречаясь с Тео. Ему, спустя почти два года, стало невыносимо стыдно за те дурные глупости, так что он даже удивился, что человеческий стыд может достигать у него, у самого бесстыдного слизеринца, такой остроты, такого высокого уровня. -У тебя тут, — резко начал говорить Нотт после долгого, утреннего и умиротворенного молчания, — ресничка. — Теодор сладко потянулся к лицу Блейза, словно подсолнух к солцну, а затем скрупулезно снял своеобразную мусоринку с лица любимого. Забини лукаво усмехнулся и, приопустив голову вниз, принялся рассматривать бледноватое, заспанное лицо волшебника. Его кожа стала совсем чувствительной ко всему и, походу, уже знатно скучала за солнцу-лукавцу. -Чего ты так смотришь на меня? — смущённо и одновременно с подковыркой спросил Нотт, обратно возлегавший на широкое блейзовское плечо. -Любуюсь. Запретишь мне смотреть на тебя? — жалобно приподнял брови, спросил Блейз, поджимая губы уточкой. Теодор хохотнул с хрипотой в голосе, а после притаился в шее смуглого волшебника, словно корги в поле. ..а ведь невероятно лёгкий запах лаванды был таким фальшивым, но при этом он дарил тепло и надежду, на то, что дальше все будет хорошо.