The London Story

      Кайл склонился над раковиной, наблюдая за тем, как струя воды накрывает часто падающие капли крови и утаскивает их за собой, оставляя на белоснежной керамике блеклые розоватые разводы. Пальцами он прижимал к носу смоченный перекисью ватный диск и, зажмурившись от царапнувшей боли, тут же отстранил его от себя, раздраженно бросив на прямоугольный край раковины. Приблизившись к зеркалу, он еще раз оглядел свое лицо: темно-алая струя медленно стекала из правой ноздри, и, собираясь в ложбинке между кончиком носа и верхней губой, спускалась ниже по губам и подбородку, откуда, бегло проложив тонкую дорожку, капала вниз; на кран, на край раковины и всюду, в зависимости от поворота рыжей головы. Кайл переключился на картонную коробку с салфетками и, торопливо вытянув из нее несколько штук, прижал их к носу. В этот момент он на всякий случай еще раз проклял все внедорожники на свете вместе с их подножками, с которых, оказывается, так легко соскользнуть, поставь ногу чуть дальше положенного. Мало одной подножки, так до кучи Кайл еще ударился лицом о раскрытую дверь, в результате чего его нос сейчас кровоточил — несильно, но достаточно, чтобы испортить настроение, — а ушибленный подбородок болезненно ныл.       Эрик наблюдал за этой драмой, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки на груди и вглядываясь в лицо Брофловски через зеркало. Он склонился так, как будто его обычная стальная выправка внезапно стала тяготить крупное высокое тело, поэтому он пытался спастись от навалившейся усталости такой расслабленной позой, находя в ней тень утешительного облегчения. Губы Картмана были поджаты, а сдвинутые к переносице темные брови акцентировали внимание любого, кто осмелился бы сейчас заглянуть в его лицо, на плохо скрываемой злобе.       — Сам виноват: под ноги надо было смотреть, — огрызнулся Эрик, отвечая на мысленные ругательства Брофловски. Плечом он оттолкнулся от белой деревянной рамы и подошел к нему.       — Дай посмотрю.       Картман отстранил руку Кайла, которой тот сжимал окровавленный ворох салфеток, и бережно обхватил пальцами юношеское лицо. Он повернул его так, чтобы мягкий белый свет грамотно падал на источник всех проблем — нос Брофловски, перемазанный кровью, — и отметил отсутствие внешних повреждений. Это были просто лопнувшие внутри сосуды и ничего больше.       Аккуратно сжав лицо Кайла в ладонях и посмотрев ему в глаза, Картман подумал о том, что рыжий еврей неотразим даже с подпорченным лицом. Скользнувший было комплимент грозил вот-вот облачиться в складное предложение, приятное для Кайла и нехарактерное для Эрика, но Картман вовремя одернул себя, сказав:       — Господи, только ты можешь так нелепо рухнуть с нескользящей, — последнее слово он специально произнес громче, — нескользщей, Кайл, подножки, которую изобрели специально для того, чтобы даже самые кривоногие тупые евреи могли выходить из автомобиля без вреда для себя и окружающих.       Да, черт, Кайл был красив всегда и особенно красив сейчас, и Картман отстранился, запечатлев этот момент: усталый взгляд темно-зеленых глаз, блеснувших при белом отсвете, едва заметный румянец на щеках и губы, очаровательные губы, маняще алевшие на фоне молочной кожи. Перемазанные кровью кончик носа и подбородок пробудили внутри Эрика странно шевельнувшееся нездоровое желание, которое затмило все то разумное, что могло еще остаться в нем, и он тут же склонился к этим губам. Весь окружающий его мир, многотысячные километры вокруг планеты, протянувшиеся в несоизмеримые дали, целые континенты, огромная островная Великобритания и этот многоликий серый Лондон — все то, что существовало вокруг него в этой реальности — сосредоточилось на одном единственном еврее. Картмана переполняли чувства, природу которых он пока не смог ясно осознать, но, предаваясь им и целуя Кайла, ощущая на языке привкус чужой крови, он мог поклясться, что это был лучший момент в его жизни. Из-за разницы в росте Брофловски пришлось слегка приподняться на носках и задрать голову, пальцами хватаясь за плечи Эрика и сминая ими мягкую шерстяную ткань его темно-серого свитера.       Отстраняясь, Картман задумчиво облизнул губы и провел указательным пальцем вдоль неровной красной линии на щеке Кайла, ведя ее выше, к уху.       — Как ты это делаешь?       — Что?       — Это, — прищурился Эрик, ткнув пальцем ему в щеку, — благодаря чему я даже не думаю о том, что целоваться с парнем, блять, немного не то, к чему я привык. Ладно с парнем: с евреем!       Кайл выдохнул, закатив глаза, и попытался оттолкнуть Картмана от себя.       — Ну так не целуй, я же не заставляю.       — Нет, заставляешь! — повысил голос Эрик, и интонация его сделалась такой, как будто у него отбирают нечто дорогое сердцу, — ты делаешь это, и мне это нравится, понимаешь?       — Что: это?       — Флюиды твои жидовские, Кайл, заебал расспрашивать!       Брофловски отпихнул Картмана от себя и отвернулся к зеркалу, яростно хлопнув ладонью по рычажку крана. Он буркнул что-то в духе «Это невыносимо» и резко схватил торчащие из коробки салфетки, потянув ее за собой и с приглушенным стуком уронив в раковину.       — Нет, это так не работает, — Картман прижался к Кайлу сзади, вдавив его животом в прохладную белоснежную керамику, — ты не можешь просто взять и отвернуться от меня, чтобы твои…, — он помедлил и перешел на шепот, склонившись к самому уху, спрятанному под рыжими кудрями, —…жидовские флюиды перестали на меня действовать.       Брофловски вздрогнул, ощутив горячее дыхание на шее, теплые крупные ладони на бедрах и разлившееся внутри тягучее возбуждение, которое, разогнав кровь по телу, приникло к щекам особым пикантным румянцем, скрывшим почти все его веснушки. Одну руку Эрик переместил на шею Кайла и сжал ее под линией нижней челюсти, большим и указательным пальцами уперевшись в ее округлые углы с обеих сторон. Легким движением, не встретившего сопротивления, он поднял его голову. Кадык вздрогнул, щекотнув ладонь, когда Брофловски машинально сглотнул, загоняя в себя набирающее дьявольские обороты волнение.       Эрик выжидающе смотрел на него через серебристую гладь вытянувшегося в высоту зеркала, которое было настолько длинным, что даже Картман с его ростом под сто девяносто бравых сантиметров умещался так, что можно было еще разглядеть над его головой убегающую к потолку плитку на противоположной стене. Прижимаясь к широкой груди, выросшей сзади подобно неприступной скале, таящей в себе тысячу угроз и опасностей, Кайл впервые обратил внимание на то, каким ничтожным может показаться его собственный рост, хотя до этого он ни разу не переживал по этому поводу. Его макушка едва доходила Эрику до линии ключиц, благодаря чему Картман мог запросто опустить свой подбородок в копну бронзовых кудрей, имей он такое желание. Но сейчас он жаждал другого.       — Ты знаешь, я хочу запечатлеть этот момент, — тихо проговорил Картман, не отпуская тонкое горло, — Кайл Брофловски и его возбужденная жидовская рожа.       — Пожалуйста, блять, только сейчас не начинай.       — Заткнись, — прошипел Картман и сжал ладонь, чем заставил Кайла прерывисто вздохнуть и зажмуриться, — твое нытье мне портит настроение.       Свободной рукой он выудил из заднего кармана айфон — такой же черный, как и его одежда, его машины, его ночной образ жизни, его душевные происки — и, смахнув пальцем по экрану, направил его на зеркало.       — Посмотри сюда.       Кайл опустил взгляд, пытаясь сосредоточить его на экране, но вместо этого увидел расплывающуюся картинку в черной рамке. Эрик наклонился к Брофловски, прижавшись щекой к его щеке, и, пока он делал серию снимков, Кайл отстраненно подумал о том, что телефон на шесть с половиной дюймов, казавшийся гигантским в его собственной худой ладони, в руке Картмана лежал вполне уверенно. Большим мальчикам большие игрушки.       Эрик с трудом сдерживал себя. Напирающее вожделение казалось невыносимым бременем, но он не торопил события: хотелось запомнить каждую деталь этого безумного вечера, чтобы затем попытаться разобраться в своих чувствах и таинственном влиянии на него «жидовских флюидов». Прикрыв глаза и убрав телефон в сторону, он отпустил горло Брофловски и коснулся губами чувствительной кожи. Кайл слегка наклонил голову и закусил губу, ощущая горячие сухие губы, жадно целующие его шею: он искренне наслаждался этим маневром, за который мог бы простить Картману любые грехи; лишь бы он не останавливался. Гортань царапнул нетерпеливый стон, когда Эрик слегка укусил Кайла в основание шеи, и, едва ли этот самый стон соскользнул с приоткрытых губ, его, Картмана, сердце, мрачное, злобное и равнодушное почти ко всему в этой жизни, забилось совсем по-другому.       — Ох, Боже…       С детства Кайла приучали к мысли о том, что не следует упоминать имя Господа напрасно. Это была одна из догм иудаизма, которые свято чтили его родители и половину из которых сам Кайл позабыл, но об этой сейчас мельком вспомнил, усмехнувшись про себя назидательному тону матери, каким она обычно учила его жизни через призму религиозных соображений. Если бы он был верующим человеком, то, вероятнее всего, сейчас бы его смутило это крохотное спонтанное грехопадение, но, к счастью, он таковым не являлся, поэтому ему было просто наплевать. Прямо сейчас, когда Картман, развернул его лицом к себе и нетерпеливо целовал тоскующие по поцелуям мягкие губы, его, Кайла Брофловски, не волновало абсолютно ни-че-го, кроме его собственных возбужденных волнений.       — Кайл, — медленно проговорил Картман, сжимая упругие ягодицы, — Кайл…       Он распробовал каждую букву на языке, что составляли прелестную мелодичность имени, и засмотрелся на очерк правой скулы под невинным румянцем.       — …я обожаю твое имя.       — Жидовское имя — ты это хотел сказать?       — Именно так, — прошептал Картман, задев губами острый подбородок Кайла,— ты быстро учишься. Брофловски скользнул ладонью вдоль его теплой мягкой щеки и, коснувшись кончиками пальцев каштановых волос на виске, поцеловал Эрика.

*

      Кого, как не Картмана, оставалось винить в этих странных переменах, одновременно вселяющих банальное смущение, волнительный трепет и затаившееся влечение? Картмана, с его красивым округлым лицом, выразительными темно-карими глазами и самой обворожительной похотливой ухмылкой, в которой угадывалась власть, удовлетворение и страсть. Картмана, с его бархатным голосом и плавной интонацией, благодаря которым фраза «Ненавижу твои блядские рыжие волосы» звучала как чистосердечное признание в любви. Картмана, влечение к которому оглушила Кайла так же внезапно, как внезапно их странные отношения дали новый оборот.       Кончиком указательного пальца Эрик медленно, едва касаясь кожи, вел вдоль линии носа Брофловски — как будто желал тактильно запомнить очерк небольшой горбинки на нем — и, спустившись к губам, остановился на них. Не отрывая взгляда от Эрика, Кайл медленно открыл рот и на мгновение задержал дыхание, ощущая проникновение внутрь. Картман прикрыл глаза, сосредоточившись на деталях этого действа: влажные губы, податливо приоткрывшиеся с едва слышным придыханием; ровные белые зубы, скромно задевшие его пальцы; небольшой горячий язык, который поначалу неуверенно скользнул вдоль его кожи. К этим ощущениям, приятно ласкавшим нарастающее желание, добавилось легкое прикосновение прохладных тонких пальцев, когда Брофловски обхватил ими запястье Эрика. Он открыл глаза, наблюдая за тем, как Кайл сначала отстранил его руку от себя и, проведя языком вдоль всей длины — пальцы влажно блеснули, — обхватил их губами и вновь погрузил их в свой рот.       Сложившаяся картина терзала его конфликтом противоречащих чувств. Невинность Кайла, сквозящая в его движениях, отзывалась внутри Картмана бережностью и точной взвешенностью движений, но его рыжие кудри, развратный блеск в глазах, чертова жидовская горбинка на носу и мягкий неповоротливый язык не вызывали ничего, кроме желания вдалбливать это прекрасное складное тело в кровать до тех пор, пока его хозяин не охрипнет от криков. Ему хотелось творить с Кайлом самые отвратительные вещи, на многие из которых он был способен, и заботиться о нем. Хотелось любить то таинственное и обворожительное, что делает его Кайлом Брофловски, и ненавидеть его еврейское нутро.       Закусив губу и продолжая теряться в своих грязных влечениях, Эрик представил выстроившуюся вечернюю мизансцену: он стоит напротив Брофловски, который сидит на краю огромной кровати, застеленной толстым пуховым одеялом; разнокалиберные подушки — светло-серые, белые и черные — ютятся там, где кровать соприкасается с массивной белой стеной с одной стороны и с огромным, почти во всю стену, окном с видом на вечерний Лондон. Впрочем, разглядеть его было трудно по трем причинам: тяжелое чернильное небо, поглотившее город во мрак, плотные черные жалюзи и отсутствие интереса к романтичному созерцанию чего-либо по причине более интересных вещей. Кайл.       Свет от тонкого черного торшера, сгрудившегося в углу, подрумянил его молочную кожу, придав ей персиковый оттенок. Темно-рыжие кудри казались еще темнее, но оставались по-прежнему рыжими, и Картман по-прежнему их ненавидел, но уже с какой-то толикой чувственного влечения, которое испытывают одержимые какой-нибудь идеей. Белая футболка с нелепым векторным рисунком гигантской утки в красной шапке свободно сидела не нем, очерчивая аккуратную линию плеч, а черные джоггеры с тремя белыми полосами по бокам облегали длинные ноги. Все до последней детали было в Кайле идеальным, что никак не соответствовало мнению Картмана о том, что евреи лишены какой-либо идеальности от слова совсем, поэтому он ощущал вполне понятный дискомфорт, впервые сомневаясь в правдивости своих суждений.       Как бы то ни было, но Кайл сейчас сидел перед ним, обхватил двумя руками его запястье и слегка покусывал крупные длинные пальцы. Эрик отстранил от него руку — тонкая полоса слюны, точно паутина, вытянулась вслед за его движением и оборвалась, опустившись на подбородок Кайла — и резко произнес:       — Встань.       Брофловски поднялся на ноги, готовый беспрекословно подчиняться Картману и всему тому, что делало тон его голоса таким властным, нетерпеливым и страшно манящим. Длинными крепкими ладонями, быстро скользнувшим вдоль бедер Кайла, Картман подхватил его под ягодицы и прижал к себе, удовлетворенно ощущая на себе тяжесть чужого тела, скрещенные длинные ноги за его спиной и теплые руки, обхватившие его шею.       — Поверить не могу в то, что я хочу сделать, — понизив тон, произнес Эрик, — и больше всего не могу поверить, что…что это то, чего я действительно хочу.       — И что же ты хочешь? — с легкой иронией в голосе спросил Кайл, пусть и знал ответ.       Эрик закусил губу и опустился на кровать, усаживая Брофловски на своих коленях.       — Трахать тебя, противного рыжего жида, всю ночь.       Картман поцеловал его: жадно, нетерпеливо и с таким остервенением, от которого захватывало дух и сносило вскруженную голову. Руками он бегло забрался под ткань футболки, скользнув ладонями вверх вдоль юношеской спины, а затем вниз по линии хребта, касаясь его кончиками пальцев.             — Сними это дерьмо, прошу тебя.       Едва ли Брофловски стянул с себя футболку, как Картман вновь приник к нему, покрывая тонкую шею быстрыми поцелуями. Он не мог понять, кто создал Кайла — Бог или Дьявол, — но был убежден, что Брофловски был создан специально для того, чтобы выбить Картмана из колеи. Бледные плечи Брофловски, покрытые россыпью мелких веснушек, узкая грудь, легкий солоноватый привкус нежной кожи, который Эрик почувствовал, когда провел языком вдоль шеи от линии острых ключиц к ямочке за правым ухом: все это и многое другое, что было невыносимо притягательным, сексуальным и, да, идеальным, было создано, чтобы обречь его на неминуемую греховную погибель.       Накрыв лицо Кайла своей массивной пятерней, которое было, к слову, главной причиной его страданий, потому что это было самое красивое лицо, которое он когда-либо, блять, видел в своей жизни, Картман резко опустил Брофловски на спину. Два шага отделяли его то того, чтобы припасть к ослепленному желанию боготворить это рыжее еврейское совершенство, и Эрик чувствовал, как эмоции захватывают его, когда он рассматривал лежащего под ним Кайла. Большие темно-зеленые глаза, казавшиеся сейчас почти черными, глубинными, скрывающими самые страшные человеческие пороки, смотрели на него с туманным вожделением; губы, которые Эрик уже столько раз целовал и кусал за этот вечер, растянулись в ухмылке, а румяные щеки сглаживали углы бесноватого влечения своей непорочностью. Если бы того требовалось, Картман бы не раздумывая продал свою душу прямо сейчас за вечную возможность обладать тем, которого так отчаянно желал и ненавидел.       Одним рывком стащив с Брофловски штаны вместе с бельем, Эрик скользнул ладонями вдоль худых лодыжек, на которых белые носки смотрелись особенно привлекательно, и резко раздвинул его ноги. Мысли Картмана прокладывали дорогу к таинственным темным далям, о которых он никогда не подозревал, но приятно обнаружил для себя, вновь погружая пальцы в теплый рот. Он прерывисто выдохнул, чувствуя нежный скользящий язык, который сжал на миг и отпустил, опускаясь по нему дальше, к глотке. Кайл остановил его руку, зажмурившись, но этого было достаточно. Эрик заглянул ему в глаза, пытаясь угадать мысли Брофловски, и улыбнулся, увидев в них тот же томный блеск, который, вероятно, был и в его собственном взгляде. Кайл хотел его, и уж явно за его непроницаемой неприкосновенностью скрывалось самое сильное и отчаянное желание быть знатно оттраханым на картмановской кровати: он был в этом уверен.       Скользнув влажными, добротно смоченными слюной, пальцами между бедер, Эрик неторопливо проник сначала одним, а затем добавил второй. Кайл вздрогнул, согнув ноги в коленях и раздвинув их шире, чуть вытянувшись на кровати. Громкий стон, вырвавшийся из томительного заточения, из потаенных грез и самых скрытых фантазий, вспорхнул к самому потолку и, оттолкнувшись от него, раздался по всей комнате легко звенящим эхом. Брофловски машинально поддался вперед, прижавшись к Картману и уткнувшись носом в его щеку, касаясь ее губами и тяжело дыша на ухо, чем вызвал внутри Эрика крепкий переполох.       — Это даже не член, а ты уже так стонешь так, как будто… — окончание его фразы потонуло в новом, более протяжном стоне, раздавшимся между ухом и шеей Картмана, — черт…       — Как будто…?       — Как шлюха…       Кайл отстранился и посмотрел на него укоризненно, нахмурив брови — чудесное сочетание с приоткрытым ртом. Да, и эти восхитительные влажные губы, розовые щеки, веснушки, горбинка на носу, рыжие волосы, оказавшиеся в такой близости, что захотелось кричать: от счастья и возбуждения.       Упав обратно на спину, Кайл потянул Эрика на себя, руками забравшись под его темно-серый свитер, в котором Картману, едва ли его кожи коснулись слегка подрагивающие пальцы, внезапно стало невыносимо жарко. Его правое запястье тронула точечная усталость, но он, будто бы назло ей, лишь ускорил движения, прижимаясь к Кайлу и вслушиваясь в его прерывистые вздохи вперемешку со стонами и невнятным бормотанием, похожим не то на молитву, не то на ругательства, не то на сумбур похотливых мыслей. Носом он уткнулся в висок Кайла, вдыхая запах ненавистных кудрей, а губами прижался к горячей коже, чувствуя ими участившийся пульс. Чертовы жидовские флюиды.       Отстранившись, Картман в первую очередь снял с себя свитер, находиться в котором уже было невозможно. Еще раз посмотрел на Брофловски, брякнув застежкой ремня и, резко дернув его, вытащил из петель и положил рядом — еще пригодится. Расстегнул ширинку дрожащими от возбуждения — как и у Кайла — пальцами, сосредоточил взгляд на аккуратной золотой цепочке, что украшала его изящную шею и прекрасно сочеталась с тоном кожи и бронзовыми локонами. Подхватил Брофловски под коленями и одним движением подтянул его к себе, осознавая, что назад дороги нет; в этот момент Эрику стало любопытно, как далеко зайдет это безумие.       Картман вошел аккуратно: настолько, насколько мог еще совладать с собой и ощущать свое присутствие в этой комнате. Крепко вцепившись в кожу на бедрах, которая была гораздо плотнее, чем на других частях тела Кайла, он толкнулся и застыл, дав возможность двум телам привыкнуть к обновившейся метафизике чувств. Любые мысли как рукой сняло, и они оба остались один на один со своими смазанными впечатлениями. Ногтями Брофловски вцепился в плечи Эрика и закатил глаза, едва ли тот начал двигаться, сильнее сжимая кожу на бедрах — так, что костяшки его пальцев, приняв некоторую угловатость, побелели. Учтя замечание Картмана по поводу его «шлюшьих» стонов, Кайл было закусил губу, чтобы сдержать их, но не смог: слишком уж сильно они душили его изнутри. Он посмотрел на Эрика, что навис над ним и, вновь нахмурившись от слишком сильного рывка, отпустил его шею и обхватил ладонями лицо, проведя по нему пальцами и поднявшись ими выше, к вискам, затылку и, слабо сжав густые каштановые пряди, прижался губами к губам Картмана. Лишь сцепившись с ними на миг — целоваться во время секса все-таки не самое удобное действо, — Кайл быстро прижался щекой к щеке Эрика и лег на спину. Не отрывая взгляда от чувственных приоткрытых губ Брофловски, Картман вдруг прошипел:       — Не могу смотреть на твое шлюшье лицо.       Правда, он не знал, зачем сказал это, потому что это была ложь и, пожалуй, это был единственный раз, когда он обманул Брофловски. Эрик желал смотреть на него, пресыщаясь неясным сочетанием любви и ненависти, которое почему-то нравилось ему, потому что оно было настоящим. Сильнее этого хотелось, наконец, с силой схватить Кайла за чертовы локоны, но для этого нужно было принять более удобное положение. Отстранившись на миг, он схватил Кайла за талию и ловким движением перевернул его на живот, чуть приподняв бледные бедра, и продолжил набирать заданный ранее темп. Всем телом он навалился на Брофловски, прижимая к кровати, и схватил его за волосы, оттягивая их назад и ощущая под подушечками пальцев основание каждого темно-рыжего локона. Ему хотелось выдрать их с корнем, но в то же время — бережно гладить их, медленно накручивая на палец, и чувствовать их мягкость на своей щеке, положив голову на макушку Кайла, вдыхая их аромат полной грудью.       Эрик запрокинул его голову, наблюдая за лицом Брофловски, замершим в хлесткой боли, после чего отпустил несчастные пряди. Семья Кайла сейчас наверняка мирно ужинает, сидя в своем красивом, как с открытки, бордовом доме, не подозревая о том, как сильно Картман вдавливает их любимого сына в кровать, часто ударяясь бедрами о мягкие ягодицы; как протяжно Кайл стонет под ним, ведь ему все это нравится, и пусть он потом посмеет поспорить с этим; как крепко Эрик сжимает пальцы Брофловски, пропустив их через свои, когда он накрыл его худую ладонь; как Картман сходит с ума от возможности обладать этим податливым телом, получая удовольствие высшего разряда, не шедшее ни в какое сравнение с любым рядовым вожделением. Конечно, Эрик бы никогда не простил Кайлу его, как он считал, дурную наследственность, но он мог позволить Брофловски любить себя лишь потому, что сам, кажется, любил его.       Приобняв одной ладонью лицо Кайла и развернув его к себе, второй он обхватил тонкий подбородок, сжав его между указательным и большим пальцами, и коротко поцеловал в губы. Отпустил, положив ладонь на рыжую макушку, и с силой вдавил Брофловски щекой в одну из крупных подушек, которую привез не то из Франции, не то из Норвегии. Эрик взглянул на профиль Кайла, утопающий в мягкости черной подушки, украшенной незамысловатым золотистым орнаментом, и ощутил новую потребность, требующей немедленной реализации. Сбавив темп, он потянулся за ремнем, который предусмотрительно оставил ранее, ведь он слишком хорошо знал себя и свою похоть. Первоклассный ремень из черной плотной кожи с тяжелой пряжкой, который Эрик одним концом обмотал через кулак, без лишних раздумий был переброшен через шею Брофловски, и тот вскрикнул, ухватившись за стягивающую кожу широкую полосу. Сжав в руке свой аксессуар, Картман дернул его на себя, а вместе с ним и Кайла, который, зажмурившись, пытался выругаться, но вместо связных слов вышел лишь обрывистый кашель. В глазах потемнело от боли и наслаждения — ядерной смеси, какой были и их отношения, — ногти цеплялись то за кожу ремня, то за собственную кожу на шее, оставляя тонкие бледно-розовые полосы, а ноги тронула легкая дрожь, в которой можно было безошибочно определить нахлынувший оргазм. Истинное варварство: получить финальную дозу наслаждения от ощущения стянутого ремнем горла, который Эрик держал его так крепко, что Кайл даже не мог пошевелить головой и, теряясь в приятном полузабытьи, смотрел в невидимую точку на потолке. Его тело тронула усталость, кожа на шее и позвонки болели, и, рухнув, лицом в подушку, Кайл почувствовал руку Картмана, убирающую его кудри с взмокшего лба. Это было последнее, что он мог помнить о том вечере.

*

      Необъяснимая тревога разбудила Кайла. Последние пару месяцев он ежедневно просыпался с этой тревогой, вслушиваясь в утреннее затишье на улице, отражавшее пустоту его собственных мыслей. Лишь иногда за окном раздавался отдаленный лай собаки, шумел редко проезжающий в такую рань автомобиль, звучали обрывки чужих разговоров, но Кайл не слышал ничего из этого, погруженный в себя. Тело, закутанное в теплое одеяло, пробивала крупная дрожь, как будто он ночевал в огромном холодильнике или в Арктике, или где угодно, где было невыносимо холодно. С легким шуршанием Кайл ворочался в кровати, то скрывая лицо за краем одеяла, то отстранял его от себя, и вытаскивал из-под большой белой подушки айфон, безучастно вглядываясь в экран. Уведомление, уведомление, сообщения от Картмана, уведомление. Еще два сообщения от того, чей контакт он записал как «К». И еще два, которые даже открывать не хотелось, пусть сонные глаза уже выудили пару слов из них. Устало выдохнув, Брофловски отворачивался к окну, терзаемый покалывающими изнутри паническими импульсами.       Ничего не изменилось в то утро, когда Брофловски проснулся в месте, которое узнал бы даже с завязанными глазами: по далекому визгу снующих поездов, по невнятной возней под окнами, которую было слышно даже на девятом этаже, по крику Картмана, угрожающему кому-то в ранний туманный час — человеку ли, Бриллиантовым углам или всему Лондону, Кайл не знал, но ругательства были пугающими. Терзаемый привычной смутой, постепенно достигавшей своей эскалации, Кайл лениво оделся и сполз с кровати, ориентируясь в полутемных квартирных коридорах лишь по голосу Эрика, на который шел. Преодолев просторную гостиную, он вышел на кухню, дверь на балкон в которой была открыта и впускала в помещение легкий прохладный ветер, нежно треплющий белоснежную занавеску. Кайл поежился.       — Эй, ты, урод, — крикнул Картман, перегнувшись через массивные кованные перила — эй, да-да, ты, я вижу тебя! Где мои пятьсот фунтов? Ты должен мне! Кайл подошел ближе, застыл на пороге и не решался потревожить массивную спину, тряхнувшуюся от резкого движения. Картман быстро перешел к угрозам.       — Видишь это, сука? — он взмахнул пистолетом, пальцами свободной руки зажав сигарету, — клянусь Богом, если ты сейчас не поднимешься ко мне, я прострелю твою вонючую задницу!       Неразборчивые крики в ответ. Картман демонстративно бросил окурок в того, кого только что клялся убить, явно чувствуя свое превосходство с высоты своей власти и девятого этажа: отсюда любой человек покажется ничтожеством.       — Что ты там пиздишь? — Эрик быстро сомкнул-разомкнул чуть согнутые пальцы, насмешливо пародируя этим жестом говорившего, — а я тебе говорю, что застрелю тебя, понял?       Эрик обернулся и, заметив Кайла, встревоженно смотрящего на него, еще раз крикнул в сторону того, кого Брофловски не видел:       — Все, пошел нахуй! На-хуй! Считай, что тебе повезло сегодня!       Он убрал пистолет за пояс и развернулся лицом к Кайлу; выражение его, и без того напряженное, сделалось совсем мрачным.       — Привет, Брофловски, — холодно сказал он, потеснил Кайла в сторону и, скользнув вдоль занавески, зашел на кухню.       Мысленно Кайл разделил свою фамилию по слогам и повторил ее про себя, отмечая ходившее ходуном сердце, которое, оборвавшись, тяжело ухнуло вниз, к глубинам его душевных беспорядков. Эрик впервые назвал его по фамилии, причем таким тоном, как будто произнес самое отвратительное из того, что ему доводилось говорить на своем веку, а Картман за свою жизнь сказал много ужасных вещей. Развернувшись на пятках, Брофловски спустился с крохотной ступеньки, что вела на балкон, и, неуверенно пройдя внутрь комнаты, молча сел за стол.       — Что ты будешь? — Картман говорил необычно буднично, заметно прикладывая усилия, пусть и пытался скрыть это, — я делаю кофе. Ты пьешь его?       — Да, — сипло отозвался Кайл и прочистил горло. Съедаемый мрачными предчувствиями, он потянулся к черной проволочной корзинке с фруктами и взял яблоко. Что происходит? Фрагментарно прогоняя детали прошлого вечера, Кайл ощущал смятение, стыд и многое другое, но у него уж точно не было отвращения к Картману, которым тот сейчас явно пресыщался. Рассматривая большое красное яблоко и прислушиваясь к приглушенному шуму кофейной машины, работа которой дополнялась для обоняния приятным терпким запахом, он впервые за последние двадцать четыре часа пожалел о том, что вообще связался с Картманом. Страстное наваждение, которым они бредили накануне, шумно вздыхая, царапая друг другу спины и бедра, сталкиваясь зубами при спонтанных попытках поцеловаться, прижимаясь, отстраняясь и снова прижимаясь, ощущая бешеный жар двух тел, обратилось молчаливым напряжением, которое каждый из них переживал по-своему. Кайл — со смущением и тайной надеждой, а Картман — с брезгливостью и удовлетворением, которое злило его больше, чем все евреи на свете вместе взятые.       С двумя белыми полукруглыми чашками в руках Эрик сел напротив Брофловски, поставив перед ним его порцию кофеина. Не отрывая взгляд от своей помятой белой футболки — «Сними это дерьмо, прошу тебя», — Кайл провел рукой по шее и слабо сжал ее: на том месте, где сейчас едва розовела полоса от кожаного ремня. Сонная артерия под его холодной ладонью отбивала печально-взволнованный ритм утренней увертюры их новой жизни.       Брофловски сидел, чуть сгорбившись на черном стуле с мягкой тканевой спинкой, и отстраненно резал яблоко, медленно пережевывал его. Разглядывая Кайла, Картман пытался убедить себя в том, что ничего, кроме злобы и раздражения, не чувствует к нему. Он пытался убедить себя, но не верил в это, потому что, черт возьми, обмануть можно кого угодно, но обмануть себя практически невозможно: по крайней мере, Эрику, который всегда был верен лишь себе и своему внутреннему голосу. Что же тогда? Поднеся к губам чашку и не спуская глаз с Брофловски, он снова и снова задавал себе этот вопрос, но ответ на него так и не появлялся. Кайл не смотрел на него, и Картман захотел привлечь его внимание, как умел это делать: с долей издевкой, за которой скрывалась его по-картмановски извращенная…что? Любовь?       — Хочу спросить тебя: как бы ты отреагировал, если бы я рассказал кому-нибудь о том, как приятно трахаться с Кайлом Брофловски? — нарочито скучающе произнес Картман, уперевшись щекой в кулак, и с коротким звоном поставил чашку на блюдце, — о том, какая у него прекрасная задница, какие охуенные волосы, сжимать которые сплошное удовольствие и…, — он понизил голос, — и что он стонет и царапается как баба, поэтому даже разницы не почувствуешь.       Он сощурился, застыв в ожидании. Кайл остановил свою руку, которой отрезал очередной яблочный кусок; прозрачный сок стекал между его пальцев, мелкими каплями падая на черную столешницу. Вся мебель у Картмана была черной, как и его мрачная садистская тяга измываться над каждым человеком в этом мире и Кайлом в том числе. Поджав губы и прислушавшись к своему чертыхнувшемуся сердцу, Брофловски тихо произнес:       — Я бы убил тебя.       Эрик усмехнулся и нетерпеливо продолжил, смотря Брофловски прямо в глаза и говоря ему то, за что ненавидел себя:       — Ты знаешь, я бы даже посмотрел порно с твоим участием. Может…       — Заткни нахуй свой рот! — гаркнул Кайл, схватив нож за рукоять и вонзив его в столешницу в опасных миллиметрах от лежащей на ней ладони Картмана. Эрик спокойно посмотрел на блеснувшее лезвие и разочарованно выдохнул.       — Истеричка.       Невыносимое унижение. От внезапно вспорхнувшей ярости в глазах у Брофловски потемнело и колотило все тело; захотелось убежать и срывать горло, чтобы весь мир до последнего человека на Земле слышал о том, как он ненавидит Эрика Картмана, вскружившего ему голову.       — Какой же ты урод, — процедил сквозь сжатые зубы Кайл, подорвавшись со своего места. Картман поднялся за ним и схватил его за острый локоть, дернув на себя.       — Знаю, Кайл, — ладонями он крепко сжал разъяренное, но такое прекрасное лицо Брофловски, — знаю, и признаю это.       Кайл вцепился в его запястья, пытаясь убрать руки Картмана от своих щек, но тот держал его крепко; опустив ладони на талию, Эрик обнял Брофловски, прижимая его к себе. Впервые он так близко ощутил чужую печаль, отчаяние и злобу — так, будто обнимал не Кайла, а то, что переполняло его. Мучительное волнение овладело Картманом, сдвинув глыбу его ледяного сердца по направлению к светлому уязвленному состраданию, перед которым могущество его желчи упало на колени; в первый и последний раз Эрик мог позволить кому-нибудь так нагло собой манипулировать.       Будь на его месте кто-то другой, Кайл бы не прекращал попыток отбиться от чужих рук и спонтанно взявшегося сочувствия к его вселенскому горю. Но его обнимал Картман: высокий, крепкий и вселяющий непоколебимую уверенность во всем, в чем Кайл хотел быть уверенным, и, вцепившись пальцами в спину Эрика, он подумал о том, что у человека с самыми ужасными манерами самые ласковые и в то же время чувственные объятия. Картман был искренен во всем, ну, или почти во всем.       — Ты знаешь, Кайл, — Эрик чуть отстранил Брофловски от себя, держа ладони на его талии, — самая большая проблема в тебе после твоего еврейства – это то, что ты слишком серьёзно воспринимаешь мой сарказм.       Кайл взвыл от негодования: что за талант портить самые приятные моменты. Пальцами он вцепился в плечи Эрика, как будто собрался потащить его за собой в разразившийся заново мрак своего возмущения и злости.       — Сарказм? Это оскорбления! Причем…       — Да что ты, жид, понимаешь в оскорблениях? — склонившись к самым губам, сердито прошептал Картман, и поцеловал Кайла. Не отрываясь от его губ, Эрик подхватил Брофловски, как уже сделал накануне вечером — мгновенное воспоминание приятно всколыхнуло мысли, — и усадил его на массивный стол. Скользнув языком вдоль языка Кайла, он быстро поцеловал его влажные губы напоследок и отстранился, убрав со лба темно-рыжие кудри. Кайл обнимал его за поясницу, слабо сжимая очерк оружия под плотной черной толстовкой, с которым Картман никогда не расставался.       — Пойми, что я так выражаю свои чувства, потому что иначе не умею.       Эрик взял руку Брофловски и коснулся губами его ладони, на которой еще остались капли яблочного сока. Коротко поцеловав ее, он прижал ладонь Кайла к своей щеке.       — Какие у тебя могут быть чувства, Картман? — тихо спросил Кайл, свободной рукой скользнув вдоль бедра Эрика. Его слова встретились с рассерженным взглядом исподлобья.       — Самые настоящие.       — Если только ненависть.       — Вот все-то ты понимаешь, блять, в человеческой психологии!       Эрик томился ощущением внезапно развернувшейся перед ним нежности, казавшейся для него недосягаемой в этом измерении и оттого более желанной. Заметно ощутив легкий внутренний подъем, доселе для него незнакомый, ему на мгновение стало легче дышать; неожиданно Картману захотелось творить великие дела лишь ради того, чтобы Кайл, сидящий сейчас перед ним и едва улыбающийся, был счастлив. Все было очень туманно, пугающе, приятно и неописуемо — Картман даже не подозревал, что способен на такое. Раскрывшаяся потребность заботиться о Кайле подтолкнула его к важной мысли. Он спросил:       — Мама не звонила тебе?       — Двадцать два пропущенных и пятнадцать сообщений, мол, «Кайл, сейчас же перезвони мне» и бла-бла-бла, — Брофловски рассмеялся, пародируя тон матери, которым она наверняка проговаривала каждое слово, выводимое на экран.       Эрик снисходительно улыбнулся в ответ, хотя ему было не до смеха. Его не на шутку тревожил факт постоянного присутствия Брофловски рядом с ним в первую очередь потому, что он проводил с ним время в ущерб своей учебе. Ты же отличник, Кайл, подаешь большие надежды — зачем тебе видеть все эти бессонные автомобильные скитания по ночным улицам, эти драки у клубов, приставленные ко лбу пистолеты и бесконечный алкогольно-накротический транс? Двадцать два пропущенных звонка от твоей матери — попытка достучаться до тебя, глупого влюбленного подростка, прямо сейчас познающего самые сильные и отчаянные горести этого возвышенного чувства, что тебе необходимо сдать этот чертов экзамен, получить этот чертов аттестат и только потом катить на все четыре стороны: хоть в старшую школу, хоть в Бриллиантовые углы. Картман всерьез задумался над этим и, проведя ладонью вдоль волос Кайла, посмотрел ему прямо в глаза:       — Послушай меня: мне не нравится, что ты забросил школу. Прежде всего, сейчас ты должен учиться, — Картман накрутил на палец бронзовый завиток: как же, Господи, он любил это делать, — у тебя GCSE* на носу, это серьезно. Ты не сможешь жить как я, потому что для нормальной, — он помедлил, — нормальной, Кайл, жизни, которая тебе предначертана, нужно хорошее образование.       Кайл нахмурился, раздумывая. Губами Картмана глаголила истина, которую постоянно говорили ему его родители, но отчего-то именно Эрика, с его вкрадчивым голосом и непонятно откуда взявшейся заботой, Брофловски, пусть и нехотя, но захотелось не просто слушать, а услышать; и сделать так, как он скажет. Картман приблизился к нему.       — Обещай мне это, жид, и поклянись, а если не выполнишь свое обещание, то небеса разорвут тебя на части, ты понял меня?       — Да, — прошептал Кайл, — я клянусь.