chapter IV - don't
19 июля 2019 г., 05:32
Главная заповедь Картмана, которую он озвучил в их первые с Кайлом месяцы знакомства, была нарушена. «Не ходи в мой клуб» — она звучала именно так, и Кайл, пробираясь в невзрачный серый закуток, слышал ее так явственно, как если бы Эрик сейчас был рядом с ним. Выросшие вокруг него грузные кирпичные стены, влажные после недавнего ливня, провожали его молчаливым предостережением, но даже если бы стены могли говорить и поведали Кайлу о его легкомыслии, то он бы не стал их слушать; как не слушал голос Картмана, повторяющего у него в голове эту фразу. Любопытство преобладало над разумом, а о последствиях никто и не думал.
У массивной железной двери, бордовый цвет которой можно было угадать лишь по падающему на нее грязно-желтому отсвету уличного фонаря, образовалась небольшая толпа. Молодые парни кучковались под невесомым облаком сигаретного дыма и застыли в терпеливом ожидании, о чем-то разговаривая. Кайл даже не успел осознать, как оказался внутри; протиснувшись между вялыми фигурами разного роста и комплекции, он подошел как раз вовремя, когда дверь с гулким скрипом отворилась, выпуская на ночную улицу шум алкогольного дурмана и впуская внутрь новых гостей. В конце концов, в сердце «психоделического отдыха» все были слишком увлечены, чтобы разглядывать явно неподходящее для этой вечеринки юношеское лицо, скрытое под светло-серым капюшоном толстовки.
Чуть отставая от своих случайных проводников, Кайл пробирался через темный узкий коридор, пока не вышел в зал. Ладонью он отодвинул одну часть темно-красной кисеи в сторону и прошел внутрь, затаив дыхание и медленно обводя взглядом обстановку. Помещение было ровно таким, чтобы вмещать определенное количество завсегдатаев: ни маленьким и не большим. Дальняя стена была занавешена плотными бордовыми шторами из бархата, а по бокам от них свисала огромная серебристая бахрома, тускло поблескивавшая при свете двух напольных прожекторов. Перед стеной возвышалась импровизированная прямоугольная сцена, к которой вели небольшие металлические ступени — две спереди и две по бокам. Так же по обе стороны от сцены стояли большие черные колонки, а в левом углу, у самой стены, сгрудились нагроможденные друг на друга пластиковые стулья, какие стоят обычно в студенческих аудиториях. Перед сценой, чуть поодаль от нее, находилась сцена поменьше, хотя ее вряд ли можно было бы так назвать: это был небольшой квадрат с вытертыми половицами и расположенным на нем пилоном. По периметру зала были расставлены небольшие круглые столы с двумя стульями по бокам, а справа от входа расположилась продолговатая барная стойка. Множество бутылок с алкогольными напитками многообещающе переливались в красновато-синем клубном свете.
Присаживаясь за свободный стол, Кайл не мог понять: что здесь такого ужасного, от чего его так отчаянно оберегал Картман? Эрик вскользь упоминал ему о наркотиках, что были здесь в ходу, но Брофловски не видел ничего необычного. Клуб как клуб. Заказав виски, которое он никогда не пробовал, Брофловски вглядывался в зал. Людей было очень мало, музыка очень громкой, а атмосфера очень тоскливой и ленивой: действительно, психоделический отдых, как и говорил Эрик. Кайл вглядывался в худого темноволосого парня, что сидел за столиком напротив и подпер голову ладонью. Он казался спящим, а перед ним выстроились в ровный ряд три пустые бутылки из-под пива — прекрасное олицетворение царящей здесь атмосферы.
Кайлу принесли его виски, и он опустил взгляд, закусив губу: что бы сказал на это Картман? Брофловски усмехнулся своим мыслям, поднес стакан к губам, сделал глоток и поморщился от обжигающего горло ощущения: что за дрянь! Янтарная жидкость плавно плеснула внутри, когда Кайл поставил стакан на стол и стянул с головы капюшон. Он, как и парень напротив, подпер щеку кулаком и продолжал откровенно недоумевать. Фантазия юноши, который никогда до этого не был в ночных клубах, рисовала ему смутные картины чего-то запретного и неизвестного, а поэтому невыносимо манящего и того, что хотелось немедленно узнать. Четкого представления о происходящем в клубе Кайл так и не составил, но подогретый было интерес быстро охладился, едва он оказался здесь. Того запретного, что ему обещал Картман, он здесь не увидел, и был поэтому разочарован.
Вкус виски Кайл нашел самым отвратительным, что он когда-либо пробовал, но, вместе с тем, продолжал потягивать терпкий напиток. Осматриваясь по сторонам, он как будто ожидал, что внезапно эта насторожено-томительная пелена спадет, и любопытному взору откроется то недоступное, что он, возможно, никогда больше не увидит в своей жизни. Сблизившись с Картманом, Брофловски отчего-то посчитал, что ему теперь велено узнать о нем чуть больше, чем он уже знал, ведь запрет посещать клуб был обозначен Кайлу целую вечность назад, с которой уже утекло много воды. До конца не понимая, зачем ему все это нужно, Кайл, тем не менее, продолжал томиться в предвкушении чего-то, напряженно рассматривая интерьер снова и снова.
Ничего не менялось: те же бордовые шторы, те же отстраненные лица, тот же приглушенный свет. Мгновенно пьянеющий, Кайл попытался сосредоточиться на какой-нибудь точке в пространстве, но вместо ожидаемого фокуса картинка расплывалась, быстро теряя свои очертания и сливаясь в какой-то мрачный сумбур. Появилось ощущение резиновой кожи, когда Кайл дотронулся до своего носа, а происходившее вокруг начало потряхивать подобно крохотному землетрясению, которое, видимо, было только в захмелевшем мозгу Брофловски. Уронив тяжелую голову на грудь, Кайл тут же положил ее на стол; в этот миг мир вокруг него перевернулся, сделав миллион оборотов за секунду, и оглушил его, причем так, что Брофловски не сразу услышал приближающийся голос Эрика.
*
— Я же говорил тебе, — Картман схватил Кайла за грудки и с силой встряхнул, приподняв над землей, — не. ходить. в. МОЙ. КЛУБ! Он перешел на крик, отчеканив каждое слово. — Или ты, тупоголовый жид, слов не понимаешь? У тебя проблемы с этим? Так я объясню по-другому! Оттолкнув Кайла, Эрик сжал его плечо ладонью, удерживая от падения на землю, и ударил в челюсть. Вторым ударом он разбил Кайлу губы, поранив нежную бледно-розовую кожу кольцом. Третьим рассек ему левую бровь. Темно-рыжие кудри вспорхнули в темноте, когда Кайл, пытаясь устоять на ногах, расставил руки в стороны, будто цепляясь за воздух, и согнулся, тихо заскулив от боли. Сознание, затуманенное сначала маниакальной идеей заглянуть за закрытую дверь, за которой его никто не ждал, а позже расслабленное крепким алкоголем, мгновенно протрезвело, и Кайл осознал, что находится на улице. Подкашивающая дрожь в ногах являлась остаточным напоминанием об этой безумной инициативе Кайла, о которой он теперь страшно жалел. Но больше всего он в очередной раз жалел о том, что вообще связался с Картманом. Сделав пару шагов навстречу к согнувшемуся Брофловски, Эрик вновь занес свой грозный кулак, готовый выбить все дурные мысли из рыжей головы, как вдруг Кайл резко схватил его за талию и, уткнувшись щекой в грудь, повалил на сырой асфальт. Явно не ожидавший сопротивления, Картман выругался: одновременно от тупой боли в затылке и неожиданности, с которой Кайл навалился на него, пнув коленом куда-то в правую ляжку. На мгновение у Эрика помутнело в глазах — или из-за ослепляющей ярости или из-за ударившейся головы, — и в эту секунду, ставшей решающей в расстановке сил, он упустил из виду факт стянутого из-за пояса его штанов пистолета. Столько раз Кайл ощущал его очерк под свободной одеждой Эрика, когда обнимал его, и теперь он, тяжелый и холодный, неловко умещался в его бледной ладони; она показалась гораздо худее, чем была на самом деле. Кайл поставил стопу на грудь Эрика, прижимая его к земле и выравнивая заодно положение своего тела в пространстве. Тонкая темно-красная, как кисея в клубе Эрика, струя крови стекала из рассеченной брови по виску, щеке, и, сделав неумелый полуоборот, скользила дальше вниз по подбородку и шее. Брофловски прикрыл левый глаз, в который затекала кровь, и быстро отер его рукавом, размазав ее по лицу; впрочем, этот маневр мало чем помог ему, поэтому Кайлу пришлось прикрыть глаз ладонью. Дрожащей рукой он навел ствол на Картмана — источник всех своих проблем и мечтаний, тоски и разочарования, любви и ненависти. Переведя взгляд с направленного на него дула его же собственного пистолета на Кайла, Эрик громко рассмеялся. Крепкими длинными пальцами он обхватил лодыжку Брофловски и с силой сжал ее, ногтями вцепившись в толстую ткань белоснежного носка, что выглядывал из-под задравшейся светло-серой штанины. — Что, Кайл, убьешь меня? Брофловски поджал губы и вздрогнул от скользнувшей вдоль его левого запястья теплой струйки крови. — Ну так давай! Смех сменился криком: гневным, полным ненависти и отчаяния, граничащего с истерикой. Картман размазывал оставшуюся на его пальцах кровь Кайла вдоль его белого кожаного кроссовка, чья подошва давила ему на солнечное сплетение. Злоба Картмана была соразмерна с его страхом за душевную целомудренность Брофловски, который он всякий раз испытывал при мысли о том, что Кайла может втянуть весь этот алкогольно-наркотический экстаз. Да, Эрик боялся за него, но боялся не так, как это делает обычный человек, а так, как это делает Картман: с исступлением, криками и насилием, когда слова были бессильны. Ведь только так можно вбить Кайлу в его глупую кучерявую голову, что н-е-л-ь-з-я соваться туда, куда запретил ему соваться Эрик, причем нельзя не только делать это, но даже думать о том, чтобы сделать. Повинуясь неестественным для себя заботливым порывам, Картман ежедневно чувствовал свое дурное влияние на Кайла, которое на самом деле никак не проявлялось и не терзало юношескую психику картинами драк, убийств, смертей от передозировки и так далее, но, тем не менее, Эрик все равно томился им. Потому что он знал всю эту чертову кухню изнутри с ее секретами и тонкостями, и не желал, чтобы Кайл знал то же самое, находясь рядом с ним. Его следовало держать на безопасной дистанции, и до сегодняшнего дня у Картмана это получалось. Иными словами, Эрик чувствовал то, что чувствовал незадачливый родитель, осознавший, что с его чадом может быть что-то не так, потому что он, папаша, что-то упустил. Пусть и ничего не произошло — Кайл лишь выпил виски, — но Эрику все равно было не по себе. Затянувшаяся мизансцена грозилась никогда не поменяться, если бы Картман не спихнул ногу Кайла с себя. Опешив, Брофловски машинально нажал на спусковой крючок, но пистолет не выстрелил, ведь шестнадцатилетнему школьнику невдомек, что для начала нужно снять предохранитель — и слава Богу. Мгновенно поднявшись на ноги, Картман заломил руки Брофловски за спину, выбил из них оружие и бросил Кайла на землю. К острой боли в коленях, на которые он рухнул, добавилась головная, когда Картман яростно схватил Кайла за волосы и резко дернул его голову назад. Брофловски вскрикнул и попытался вырваться, но Эрик держал его крепко: одной рукой за темно-рыжие кудри, другой — сдавливая плечо. — Что я тебе говорил? А? — Не ходить в твой клуб! Картман с силой потянул волосы на себя, а Кайл зажмурился и закричал громче, чем в прошлый раз. — Зачем ты тогда туда поперся? — Мне было интересно…— простонал Брофловски. Картман издал невнятное ругательство и задрал голову Кайла выше: так, что он мог видеть лишь обрамленное домами черное небо над собой. Эрик хотел было ударить Брофловски лицом о крыло автомобиля, но в последний миг остановился; как состояние аффекта наступает внезапно, так внезапно оно и проходит. Страх и немая мольба в глазах Кайла, которые он уловил скорее интуитивно, чем визуально, заставили Эрика отпустить измученные рыжие локоны и подняться на ноги, стряхивая вниз выдернутый клок волос. Поднимая с земли пистолет, Картман почувствовал себя монстром, каким, по сути, и являлся, но почувствовал себя таковым только сейчас — и от этого ему сразу стало пусто. Зажмурив левый глаз, а правым пытаясь сконцентрироваться на какой-нибудь точке, Кайл, тяжело дыша, посмотрел на серебристое колесо Мерседеса, у переднего крыла которого стоял на коленях. Взгляд темно-зеленых глаз, а точнее, правого, остановился на блеснувшей внутри крохотной трехлучевой звезде, которая тут же повернулась вокруг своей оси. Автомобиль дал ход, причем резко, скрипнув шинами при внезапном разгоне. Брофловски терялся между гневом, страхом и обидой, провожая мчащийся в уличную темноту черный внедорожник, видимый исключительно по горящим стоп-фарам. Шмыгнув носом, в который, вероятно, затекла кровь из поврежденной брови, когда Картман тряс его голову, Кайл пытался угадать, что чувствует в эту минуту, но не мог разобраться. Слишком много он пережил за этот вечер и продолжал переживать, сидя на холодном асфальте с окровавленным лицом и невнятным взором в будущее. Мерседес, отъехавший примерно на пятьсот метров, взял большой радиус и развернулся; его фары описали блеклый полукруг света на ближайших стенах домов. Теперь он мчался на Брофловски, грозясь сбить с дороги, однако плавно остановился напротив него. Кайл зажмурился и вытянул руку перед собой, перекрывая ею слепящий бледный свет, и поднял глаза на вышедшего из автомобиля Картмана, чья фигура, оставаясь в глубокой ночной тени, казалась расплывчатой и устрашающей. Теплыми широкими ладонями Эрик обхватил талию Брофловски и поднял его, обессилившего и шокированного, с земли. Тело Кайла обмякло на руках Картмана, а сам он, едва ощутив сырой асфальт под ногами, чуть не свалился на него вновь, в последний миг вцепившись пальцами в плечи Эрика; хотелось кричать и ничего не чувствовать. Картман усадил его на пассажирское место и, обогнув автомобиль, сел рядом, захлопнув за собой дверь; Кайл слабо дернул на себя свою. — Пожалуйста, Кайл, не заставляй меня больше… Он осекся, не решаясь завершить фразу, и дотронулся до плеча Кайла. Брофловски нервно дернул им, сбрасывая руку Эрика с себя, и молча вслушивался в слабо слышимый шум работающего двигателя. Слова вертелись на языке, терзали глотку и оборачивались в гневные тирады, но Кайл, ловко балансируя на грани желания высказаться и промолчать, предпочел держать рот на замке, сфокусировавшись на собственных мыслях. Логикой Брофловски понимал, что, да, он нарушил запрет Картмана, что не сдержал своего обещания, хотя он всегда держал их, и что, возможно, этого и следовало было ожидать, однако сердце все равно разрывалось от обиды. Зачем так радикально? Зачем избивать его и таскать за волосы по сырому асфальту? Зачем заставлять его, Кайла, направлять на себя его же оружие? Ведь Картман был виноват в этом, потому что Брофловски никогда бы не дотронулся до него, даже будучи в гневе. Мимолетное воспоминание о холодном пистолете, неуверенно зажатым в пальцах, заставило Кайла невольно шевельнуть плечами и поерзать на месте. Он бы никогда не выстрелил, даже если бы пистолет был готов к тому, чтобы пустить пулю в лоб его обидчику. — Прости меня. Кайла тронула легкая дрожь, а картинка перед глазами поплыла: слова Картмана и его искренний тон задели те струны, которые должны были задеть. Пусть Брофловски не отличался ранимостью, но в этот момент он, царапая щеку с засохшей на коже полоской крови, попытался глубоко выдохнуть, чтобы не разрыдаться; получился лишь отрывистый вздох. Эрик аккуратно развернул его лицо, взяв за подбородок, и приблизился, но Кайл быстро отвернулся. Закусив губу, Картман обнял Брофловски, прижимая к себе всю его вселенскую скорбь, которую он сосредоточил в своем сердце, и, пресыщаясь ею, казалось, сам возненавидел себя. Одной сотой секунды потребовалось Кайлу для того, чтобы преодолеть путь от своего негодования до прежней привязанности, и образовавшаяся внутри него дилемма, поделившая поровну все мысли и чувства, сбивали Брофловски со всяких ориентиров. Каким бы ни был Картман, но он любил его, такого безумного и не знающего тормозов, с его глупыми анекдотами про евреев и постоянным напоминанием Кайлу о его греховном происхождении, с его туманными перспективами и криминальной сутью: таким, каким он был. И это пугало еще больше. Держа эту мысль в голове и положив голову на плечо Эрика, Кайл тихо произнес: — Отвези меня домой, Картман.*
Черная джинсовая куртка свободного кроя пропахла клубным перегаром, сырым асфальтом, кровью, кожаным салоном Мерседеса, пряным парфюмом Картмана, ненавистью и отвращением ко всему миру, от которого Кайл сейчас прятался в своей комнате, укрытой под пологом ночи. Скрыв нос за воротником куртки, Кайл вдыхал ароматы этого вечернего безумства, фрагментарно возвращаясь к ключевым его событиям: виски в клубе, удары по лицу, пистолет в руке, мчащийся на него автомобиль и извиняющийся тон Эрика. Кайл до сих пор не мог поверить, что все это он пережил в действительности, и, легко коснувшись кончиком пальца разбитой губы, зажмурился: все-таки правда. Пребывая до этого в состоянии какого-то мрачного сомнамбулизма, Кайл, наконец, начал осознавать свое присутствие в собственной комнате. Постепенно добавлялись дополнительные ощущения: слабая боль в затекшей шее, покалывание в левой брови и под губой, ноющая челюсть и невыносимая усталость всего тела. Брофловски сидел на мягком бежевом ковре с длинным ворсом, прижавшись спиной к кровати и запрокинул голову, положив ее на мягкое пуховое одеяло. Было страшно неудобно, но физическое и душевное изнеможение на корню пресекали любое желание двигаться, поэтому он продолжал пребывать в этой позе.Неустанно вибрирующий айфон лежал рядом с ним, но Кайл даже не смотрел на него, справедливо считая, что Картман сейчас был последним человеком, с которым он хотел бы разговаривать. Уставившись в точку на потолке, Брофловски отстраненно размышлял о руках Эрика, которые могли в одну секунду нежно гладить его по спине, а в следующую — ударить по лицу и таскать за волосы. Те же руки могли крутить человеческие шеи, ломать руки и ноги, разбирать, собирать и чистить оружие, измельчать наркотики в порошок, считать деньги, готовить кофе, набирать какое-нибудь глупое шутливое сообщение на телефоне и отглаживать белоснежные футболки: эти руки одновременно были созданы для ювелирной работы и труда. Для ласки и убийств. Для того, чтобы делать его, Кайла, счастливым и в то же время несчастным. — Кайл! Поначалу Брофловски показалось, будто это был голос из его воспоминаний: настолько он казался далеким, будто пробирающимся к нему из призрачных недосягаемых просторов. Однако голос оказался реальным и доносился он с улицы. — Эй, Кайл! Медленно повернув голову, Брофловски нехотя поднял телефон с пола в тот момент, когда Эрик вновь позвонил ему, и, прижав его к уху, раздраженно буркнул Картману в ответ: — Чего тебе? — Давай поговорим, — он говорил быстро, пытаясь успеть в скромно отведенные ему секунды разговора, — иначе я всю ночь проведу здесь, буду орать под твоими окнами и перебужу не только твою семейку, но и всю округу. Кайл закусил губу и нахмурился, обдумывая ответ. Что-то внутри подсказывало, что Картману нужно дать шанс: была ли эта остывшая обида или настойчивые попытки Эрика дозвониться до него, но Брофловски, так или иначе, решил пойти ему навстречу. — Хорошо, говори. Брофловски медленно поднялся с места, пока Картман собирался с мыслями. Голова закружилась, и Кайл, слегка отшатнувшись и попытаясь совладать со своим телом, ненадолго остановился, после чего подошел к окну, отдернув в сторону плотную бежевую штору. Автомобиль Эрика стоял напротив его дома, а сам Картман, прислонившись спиной к водительской двери, инстинктивно поднял голову, заметив в окне Брофловски движение, а затем — его самого. Вид рыжеволосой фигуры, что возвышалась сейчас над ним и казалась такой маленькой, пусть и была всего в каких-то ста метрах от него, заметно воодушевил Картмана и подтолкнул к тому, чтобы продолжить разговор. Не отрывая взгляд от бледного лица за окном, Эрик говорил Брофловски о многом: о том, как сожалеет, что вспылил, как корит себя за это прямо сейчас и как хотел бы, чтобы Кайл простил его. Стандартные фразы раскаяния проложили путь к более сокровенным вещам, о которых Картман решил поведать в своем монологе, раз ему выпала такая возможность. Однажды он уже затронул их, когда вернулся в Лондон и первый же вечер провел с Кайлом, любителем макать картофель фри в сливочное мороженое и попрекающим его, Картмана, за ананасы в пластиковом стаканчике; сейчас же он продолжил свою мысль, ощутив необходимость ее высказать. Это была повесть длиною в целую жизнь, в которой, конечно же, не обошлось без типичной ироничной интонации и шуток, вызывающих на разбитых губах Кайла улыбку. Картман честно говорил обо всем: о своем первоначальном негодовании относительно факта еврейства Брофловски; о том, как раздражался от его постоянного присутствия, потому что это вредило психике Эрика и успеваемости Кайла; о том, как в одно время стал испытывать к нему невыносимое влечение и как он боялся этого.О первом поцелуе в автомобиле с привкусом соуса Биг Мака, который Кайл ел до этого. О их первой ночи, после которой он чувствовал себя отвратительно, потому что ему было стыдно. О влиянии на него Кайла, из-за которого он сбежал на три месяца в Германию, но, в конце концов, вернулся к нему. О рыжих кудрявых волосах, которые он ненавидел больше всего на свете, но сейчас жить не мог, чтобы не потрогать их. О том, что он, черт возьми, многое осознал и сделал выводы, главный из которых — он любит Кайла настолько, насколько это возможно для хладнокровного и эгоистичного Картмана. Закончив, Эрик выдохнул и сглотнул, пытаясь избавиться от засухи в горле. Спонтанная исповедь избавила его от груза копившихся все это время мыслей, и он почувствовал себя легче: так, будто бы сбросил давно тяготевшие его тело оковы. Не отнимая телефон от уха, он продолжил: — И еще…я бы хотел спеть тебе. Едва его плавный голос произнес первые слова из песни, Кайл сразу узнал ее: это была песня Боуи, и он знал это, потому что знал все песни Боуи. В ней речь шла о двух влюбленных, которые, рискуя жизнью, встречаются у Берлинской стены и целуются у нее, пока «ружья палят поверх голов». Проницательность Картмана соблюдалась даже в таких мелочах, как выбор песни для распевания ее под окнами человека, в любви к которому он признался минуту назад. Смута противоречивых чувств на первых порах, стеснение и нерешительность, агрессия и обидные шутки, побег и три месяца разлуки — все это выстроилось для них, подобно Стене, по разные стороны которой они находились; при этом они целовались, страшась собственных мыслей и того, что ждет их впереди. В эту самую минуту, ставшей для них переломной, они смогли, наконец, оставить все это, потому что стена пала, а они остались героями. Да, они возлюбленные, и это факт. — Ну, что ты мне скажешь? — Картман улыбнулся. Кайл положил айфон на подоконник, открыл окно и крикнул ему: — Я люблю тебя!
