The London Story

      Если бы еще год назад Кайла спросили относительно его планов на будущее, он бы без колебаний ответил, что, в первую очередь, он уедет из Лондона, а потом уже будет делать все остальное. Один из крупнейших мегаполисов мира, о жизни в котором грезили многие, кому не посчастливилось там оказаться, тяготил его, и даже сам Кайл не знал почему. Творческая натура его, считавшая, что ей здесь не место, всегда стремилась прочь отсюда; в одно время он желал переехать в Германию, Францию или США, но так и не смог определиться. В конце концов, тогда Брофловски решил, что не будет задерживаться на одном месте и начнет колесить по миру — как мечтали делать многие его сверстники, — но теперь он сомневался. Всему виной Картман.       Имея теперь заветный сертификат, наличие которого делало Кайла Брофловски полноправным членом взрослого общества, он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей пустоты внутри. Школа выпустила его, а вместе с этим его амбиции и надежды, с которыми он смело смотрел в будущее, но теперь боялся их. Внезапно открывшиеся перед ним горизонты и перспективы, в которых он до этого был уверен, казались теперь неосуществимыми, хотя блестящие оценки в его сертификате выглядели многообещающе. Но дело было не в оценках и успешно сданных экзаменах, а в самом Брофловски, сомневающемся и смутно понимающем, чего же он ждет от этой жизни.       Обхватив губами темно-зеленую трубочку, Кайл отпил немного карамельного фраппучино. Пальцы слегка порозовели от ощущения холодного пластикового стакана под ними, но Брофловски не обращал на это внимания, продолжая напряженно вглядываться в раскинувшуюся перед ним лондонскую панораму. Переместив взгляд с вод Темзы и перекинутыми через нее серыми мостами, он посмотрел на растянувшийся вдоль ее берега Вестминстерский дворец. Что нравилось Кайлу в Лондоне, так это его архитектурная эклектика, и он справедливо считал, что нигде больше не найти такого прелестного сочетания форм прошлого и будущего. Романский стиль, неоклассицизм, барокко, готика и неоготика, георгианская архитектура, постмодернизм — все здесь было взаимосвязано и чудесно дополняло друг друга, образуя незабываемую картину, отражающую многоликость британской столицы. Брофловски медленно прошелся по кругу, выуживая некоторые достопримечательности: Вестминстерское аббатство позади Биг Бена, Букингемский дворец, утопающий в зелени Грин Парка, станция Чаринг-Кросс, Трафальгарская площадь, собор Святого Павла, небоскреб Мэри-Экс, лондонский Сити, Сомерсет-хаус и многие другие здания разных форм и размеров, теснившиеся вокруг них. Все это было доступно взору отсюда, из стеклянной кабины Лондонского глаза, и от таких масштабов действительно захватывало дух. Кайл вернулся к Картману и облокотился о блестящий металический прут.       — Что теперь? — глухо спросил Эрик и отпил кофе из белого бумажного стаканчика. Кайл вскользь вспомнил о том, что Картман часто говорил о своей неприязни к кофе в стаканчиках, считая, что бумага портит его вкус.       Помимо них в кабине было человек десять-двенадцать, и их тихие разговоры создавали монотонный неразборчивый гул. Картман не отрывал взгляд от какой-то точки на горизонте, а Кайл посмотрел на свои руки и тихо выдохнул, собираясь с мыслями.       — Я всегда думал, что как только закончу школу, то сразу же помашу Лондону рукой, — начал он и прервался, отпивая фраппучино, — но теперь я сомневаюсь в этом.       — Почему? — машинально спросил Картман, заранее зная ответ.       Кайл слегка наклонил голову и укоризненно посмотрел на него, будто бы Картман вновь намекнул Брофловски об ужасах его еврейства. Улыбка смягчила его взгляд, хотя он оставался по-прежнему сосредоточенным, потому что Кайл сам не знал, что будет теперь. Его не оставляло чувство, что он предает свою мечту, раздумывая над тем, чтобы остаться; в то же время его пугала мысль об отъезде, но больше всего он не хотел оставлять Картмана. Раздумывая над тем, чтобы уговорить его поехать с ним, Кайл мало утешался: вряд ли Эрик согласится, ведь вся его жизнь была здесь. Словно услышав его мысли, Эрик сказал:       — Бриллиантовые углы — мой дом, Кайл, и я его не оставлю, — он поднес стаканчик к губам и помолчал, — по крайней мере, сейчас.       — Тогда я останусь здесь.       Картман усмехнулся:       — Что, оставишь ради меня мечту просыпаться в своей квартире на Риволи* и каждый день питаться креветками под соусом бешамель?       Кайл пожал плечами: получается, что так.       — В конце концов, необходимое образование я смогу получить в Лондоне.       — А ты думал, что в Париже оно лучше?       — Париж — не единственное место, куда я хотел бы поехать, — уклончиво ответил Брофловски, — и хватит меня с ним донимать.       Картман повернул голову и, чуть наклонившись, подался вперед, коснувшись губами торчащей из стакана Кайла трубочки.       — Фу, — таков был его вердикт о карамельном фраппучино.       Кайл рассмеялся и подумал, что будет невыносимо скучать по Картману, если оставит его и Лондон вместе с ним. По крайней мере два весомых аргумента против отъезда уже созрели у него в голове: сам Картман и неуверенность в том, что на новом месте он обязательно обретет свое счастье, потому что оно уже было здесь. Странное, в меру противоречивое, но именно такое, к которому он стремился и какое желал, потому что с Картманом он чувствует себя тем, кем является на самом деле, и в этом нет сомнений. С ним ему было комфортно и спокойно, поэтому Брофловски не хотелось ничего менять. В этот момент Кайл не знал, пожалеет ли потом о своем решении остаться в Лондоне или возблагодарит небеса за это, но окончательно убедился, что отныне ни о каком переезде и речи быть не может. Будь что будет.