Тисовая медовуха

Нынешняя весна в Санта-Криспине выдаётся неспокойная. В городе появляется орк. Санитарная инспекция напускается на довольно новое кафе "Железная рыба" после того, как несколько подростков предположительно наелись там роллов с несвежим лососем. Школьный автобус на экскурсии за городом сталкивается с фермерским грузовичком - к счастью, не считая пары шишек и синяков, дело обходится без пострадавших. Некоторые горожане во главе с Денисом Оке "бойкотируют" скобяную лавку Волкова, потому что Том дал орку работу и какое-никакое жильё. Идея Оке не имеет особого успеха. На двух-трёх заведениях в городе можно увидеть сделанные наспех таблички: "Оркам вход воспрещён". На дверях библиотеки красуется другое: "Всем, кто любит читать - добро пожаловать"! Рэй Гжецки уходит от жены после девятнадцати лет образцового брака и переезжает к двадцатитрёхлетней стажёрке Соне Маршалл, в её съёмную квартиру. Квартирная хозяйка при встрече отмечает, что Соня, кажется, не в таком уж диком восторге от случившегося, хотя и произносит очень дерзкие фразы про любовь, страсть и презрение к дурацким традициям закоснелого общества. Миссис Гжецки, появляясь на людях, держит голову высоко. На третий же день после ухода мужа она отправляется в парикмахерскоую и просит сделать ей "короткий боб". Парикмахерше она сообщает, что намерена выйти на работу, как только найдёт "что-нибудь подходящее". - Миссис Гжецки, я так сочувствую вашей... - начинает было парикмахерша. - Зовите меня Лиза Коваль. Я собираюсь вернуть девичью фамилию, - отвечает эта странно незнакомая женщина. Новая стрижка ей идёт необыкновенно. Её сын в свободное время расхаживает плечом к плечу с орком. Они шляются по улицам, увлечённо болтая, а то пропадают неизвестно где. Чем они там вообще занимаются, хотелось бы знать. Курят ещё втихаря, чего доброго. *** До Дня святой Криспины остаётся чуть меньше месяца. При поддержке прихожан решено обновить цвет на знаменитой резной статуе. Деревянную Криспину для этой цели осторожно выносят на церковный двор, ставят на расстеленные клеёнки. - О, это же ваша Кхрыспена? Давно хотел увидеть. - Тис останавливается посмотреть. - Ты её знаешь? - Ещё бы не знать. Она жила у нас в клане. Такое нечасто случается. Рэмми вынимает руки из карманов, присвистывает - не знает, как бы подъехать к остро возникшему вопросу поделикатнее. Видать, придётся напрямую. - А это правда, что вы... они её... извини... вроде как съели? - спрашивает Рэмми. - Конечно правда. А как же, - отвечает Тис. ("Это вы, поди, своих покойников без разбору в землю пхаете или в огонь суёте, а орки в смерти понимают толк", - мог бы добавить Тис, но предпочитает умолчать). У Рэмми даже лицо вытягивается. - Блин, Тис, ну и зачем ты из всех городов выбрал именно этот? Со всей этой историей? Ты мог бы поселиться где угодно, а пришёл в город имени той самой женщины, которую сожрали твои предки?!! - Дак потому и пришёл. Это же её город. А значит и мне не чужой, - говорит Тис. - То есть она жила в твоём клане одиннадцать с чем-то лет, а потом в один прекрасный день вы её просто взяли и съели? - Ага, - Тис протягивает руку за ограду, выдёргивает травинку, прикусывает, жуёт - стебелёк лисохвоста. Пушистый колосок покачивается перед лицом. - А чего ты спрашиваешь? У вас ведь, наверное, все и так знают эту историю? Рэмми вдруг приходит на мысль, что историю-то святой Криспины местные жители помнят почти наизусть, а вот об орках имеют довольно смутное представление. - Да, у нас-то все знают. Но... Слушай, а расскажи, как и что о Криспине обычно говорят орки? Тис кивает. Морщит надбровья, силясь подобрать верные слова на здешнем людском наречии. - А чего не рассказать. Можно. Только это не такая байка, которую говорят и слушают на ходу. *** Они пробираются на Старое кладбище, в южный рукав. Рэмми быстро находит две скромные плиты из тёмного камня: РАТМИР КОВАЛЬ покой душе твоей КАТЕРИНА КОВАЛЬ наполните ещё смехом уста ваши, и губы - радостным восклицанием Из травы уже глядят с десяток зелёных стрелок - мама с Эм посадили здесь цветочные луковицы. - Твои лежат? - спрашивает Тис. - Дедушка и бабуля, да, - Рэмми обтирает ладонью низкую деревянную скамеечку, хотя она и так почти чистая. - Деда я и не знал, а бабуля - она недавно... хотя погоди: три года уже. Давно. Тис читает надписи. Ему всегда казался странным и жутковатым людской обычай устраивать отдельные покойничьи места вот с такими вот плитами. Но сейчас почти жаль, что о погибшем клане Штырь-печень - как, впрочем, и об остальных - нигде на свете нет памятного камня. Ну, если Катерина Коваль сама успела позаботиться о своём надмогильном слове, то она явно была не промах. Наполните ещё смехом уста ваши, и губы - радостным восклицанием. Звучит чудаковато. Но здорово смахивает на иные орочьи поминальные песни... Тис садится на скамейку верхом - затылком к солнцу. Рэмми устраивается с краешку. - Я про Кхрыспену сейчас попробую рассказать. Если непонятно что - ты спрашивай. Тис говорит медленно, с паузами между отдельными фразами. Это быль-песня, из тех, что орки складывают о редких и удивительных событиях - достояние клана и его отличие, почти такое же, как растянутые мочки, обритые лбы и косицы на затылке. Память изменчива -быль-песня складывается раз и навсегда. Помимо драгоценных рассказов о битвах, поединках, героях, ужасе и любви, более десятка поколений молодь Штырь-печени росла под тоскующие, гортанные перекаты "Нэннэ Кхрыспена". Теперь Тис переводит для Рэмми, иногда сбивается, вставляя строчку-другую на родном языке. Тогда возвращается и упрямо подбирает человечьи слова. О давно ушедших предках он говорит: "мы", и "Нэннэ Кхрыспена" звучит рассказом очевидца. *** - Мы тогда кочевали к западу - на зиму встать в холмах, где два ручья горячих. Как оставалось восемь дней перехода - на большаке, возле двух клёнов, растущих из одного корня, мы нашли человека. Сидит человек под клёнами и воет. Мы глянули - женщина: волос долгий, жёлтый, неприбранный; грудь толстая, а ступни и ладони маленькие. Не разберёшь, старая ли, молодая. Плащ синий тонкого сукна, с узором по краю - а обувка худая, вся изодранная. А дело к зиме. Тут одни говорят: добьёмте, чего ей маяться. У ней уже и глаза с пеленой, к жизни не тянет, со смертью обнимается. Чего ж не пожалеть. А другие спорят: вот и оставить её здесь - человечье дело не наше, пусть какой дух лихой приберёт. До следующей зари всё одно не дотянет. Кто их знает, людей - может, на ней большое зло - зачем нам ввязываться? Третьи говорят: еды у нас много, костёр развести по сухой погоде - невелик труд, одеяло старое найдётся. Оставим ей поесть-обогреться да обувку подвязать - может, и дойдёт до своих. Стали на старшаков поглядывать - что те скажут. Ошш один-глаз и Чёрный тут сами задумались. В клане тогда двои маляшки без нэннэ остались. А другой родитель голову сложил, ещё когда они у нэннэ под печёнкой играли. Ну, роднёй-то были присмотрены, покормлены - а всё одно худо маляшкам без нэннэ. А у женщины грудь толстая, как у наших-то только у кормячих бывает. Но малым-то откуда знать - они того года были, живьём человека хорошо если издали видели. Ссыпались с повозки, покатились горохом, облепили женщину: "Нэннэ, нэннэ"! - "Нэннэ" - это "мама"? - спрашивает Рэмми. Удивительно мягкое слово для орчьего отрывистого, каменного языка. - Нэннэ - кто в животу вынашивает, рождает да молоком кормит. Да, получается по-вашему - мама... - кивает Тис. - Те орчата про нэннэ то и помнили, что грудь такая же толстая. Вцепились в женщину - с мясом не оторвёшь. А у ней тут и пелена в глазах тает. Глядит на маляшек, выть забыла. Треплет их, тормошит: "Ёсип! Мартха!" Ну, что тут поделаешь! Тут их троих в повозку и тащат - женщина себя не помнит. Свезут, небось, каурые - жил не надорвут. Невелик груз-то. Через день находка наша опомнилась. Мы сперва плохо понимали, чего она лопочет - хорошо если одно слово на дюжину. Но маляшек она крепко к сердцу взяла. Одного так и кликала - Ёсип, а другого - Мартха. Они, да другие мелкие, считай, первые от неё и язык переняли, как и она - от них. Назвалась женщина Кхрыспеной, а Кхрыспена-нэннэ - это уж мы её прозвали. Году не прошло - она всему клану стала как нэннэ... Как смогла объясняться - говорит: я из городка, что над рекою Лимм, в трёх переходах от того места, где вы меня подобрали. Отняли у меня детей - мою Мартху, моего Ёсипа - а вы мне жизнь вернули... - Но у святой Криспины не было детей, - говорит Рэмми. - Она от мирского отреклась. Ну... нам так говорили. - Взамужа людского - не было, а дети - как же, двои. Она учительская дочка была. Загорелся до неё один молодой, из семьи богатой. Ну, и она на него тоже. Маляшек наделать успели даже. А потом он возьми да поклянись перед людским Богом с другой женщиной из одного котелка хлебать. Или что вы там говорите. За той, другой, сильный клан стоял, а за нашей Кхриспеной - только родитель больной, дряхлый. Да и тот помер скоренько. Кхриспене при божьем доме давали поработать - листы да книги переписывать. Печатников тогда в городе ещё не было, а у ней - больно письмо красивое. Да и жрец тогдашний её родителю старинным другом был. Год прокатил, четвёртый, пятый. Тут подъезжает тот плюгавец: женщина моя, говорит, Богом клятвенная - бесприплодная, а без детушек нам и жизнь не в жизнь. Отдавай нам маляшек на радость, на доброе имя, на богатое житьё. Запишу их чин чинарём под своим прозванием, будут законней некуда, а не то что с тобой - в бедности расти, как крапивное семя! И тебе полегчание, да серебром не обижу - и суёт Кхриспене кошель. Кхрыспена наша - в крик, а кошелём ему в рыло. И пошла, пошла... Только на другой день он всё равно детей силком увёз, в свой дом, в соседний большой город. С тех пор она их и не видела. Сколько-то Кхрыспена потом ещё прожила в своём городке. Только слышит - с нею Горхат Нэннэ, по-вашему - Богомама, разговаривает. Сперва Кхрыспена, говорит, даже пугалась. А потом они совсем подругами сделались. Кроме Кхрыспены Богомаму, правда, никто не слышал и не видел, да что уж с них возьмёшь - мало кому открываются такие дары. И вот сама ли она догадалась, или с помощью Горхат Нэннэ на правдивую мысль вышла - да что же это делается-то у людей?! Одни всё под себя гребут и не давятся, а у других и последняя малость отнимается? У одних порток навалом - за жизнь не сносишь, а у других в последней тряпичке на дыре дыра? Начала тогда наша Кхрыспена приворовывать... - Святая Криспина. Приворовывать. - повторяет Рэмми, держась руками за скамейку, как будто она норовит из-под него выскочить. - ... да и правильно делала! Ходила брала понемножку, у кого лишнее водилось - мукИ там, гороху, овоща разного. Да раздавала бедноте. Особенно у кого маляшки голодные или старики больные. По времени поймали её на краже. Она им всю честную правду - как брала, у кого, почему. А знатьё это ей и говорит - вон из города! Мало того, что безумная, дак ещё и крадьбой занимаешься! В тюрьму тебя закрыть - много чести будет, ещё и на похлёбку тратится... Шла наша Кхрыспена, шла, пока совсем из силы не выскочила, повалилась под клён и давай выть. А тут мы. Для неё ведь, для Кхрыспены-нэннэ, и назвались Штырь-Печенью. А то иначе ей было и не выговорить. Сами сперва смеялись. Потом так это имя и оставили - для памяти... *** Тис ещё много рассказывает о том, как жила святая Криспина в орочьем клане, как разговаривала с Богомамой, и учила орчат грамоте; как другой раз отмаливала у Смерти безнадёжно раненых; как оплакивала каждого погибшего, словно родного; как умным словом утишала гнев старшака Чёрного, тяжёлого на руку; как забавно, чинно плясала она на праздниках; как смотрела на дружьи поединки, поднеся ладони к лицу и подсматривая сквозь едва раздвинутые пальцы; как любила похлёбку с чёрными сухарями; как умела из любого лоскута свертеть куколку и показать весёлое представление, над которым хохотали не только маляшки, но и взрослые орки, и даже самые спесивые подлетки. - А помирала она трудно, - Тис качает головой. - Дитя-смерть взялась вынашивать. - Дитя-смерть? - Ну, знаешь, такое: ни рук, ни ног, ни глазиков. Сидит в утробе, растёт и все соки тянет. Мы так смекали, что взяла она Дитя-смерть, потому что многих наших от самого краюшка отстояла. Такие вещи даже Говорящим с Богами даром не проходят. Мучилась наша Кхрыспена-нэннэ тяжело - мы тогда даже среди весны стоянку сделали. Ошш ей сам предлагал добить. Рука у него была лёгкая, а нож узенький, сточенный - и он умел, чтоб не больно. "Нет, - говорит, тут я сама должна управиться. Погоди, уже всего ничего осталось. Только передай потом весточку в родной город. Мало ли и до первых моих детей обо мне слово дойдёт. Они теперь большие уже", - говорит. Вот аккурат на горбатую луну и управилась. У нас если, например, из молоди кто помирает, ни боя не попробовав, ни... обнятий... так тогда отворяют в земле колыбельку да кладут туда - как в чрево возвращают: переродишься поскорей и тогда уже всего доберёшь, чего не успел... Если боевые гибнут - тут огню передают: лети, отдыхай, веселись хорошенько, а заскучаешь - лети обратно, плоть для тебя найдётся не хлипче прежней! А тела тех наших, с кем Боги разговаривают, мы едим, пока кровь простыть ещё не успела. Выше и чести нет. Вот и Кхрыспена-нэннэ - наша. Совсем наша. Ёсип и Мартха побежали потом весточку передавать. Всё написали, благо ею же и учёные: жила с нами Кхрыспена без малого двенадцать лет, была всему клану доброй нэннэ, говорила с Богомамой. А жизнь свою скончала трудно, в больших мучениях, но вы не беспокойтесь, мы её сразу съели. В городок их так и не пустили, правда. Заложили ворота, и хоть ты что. Но Мартха весточку ножом к воротам приколол. *** Рэмми глядит на старейшую церковь в городе, церковь святой Криспины, и удивляется: как эти стены не рухнули? Рэмми как будто вживую видит бабулю на больничной кровати, обмотанную капельницами. Она тоже взяла Дитя-смерть. Теперь он знает правильное название. Священники, толкующие о святой Криспине. Учитель, прячущий очки в карман. - Так что я сюда правильно пришёл. - Тис наклоняется и шутливо бодает Рэмми в плечо головой. - Сам удивляюсь, до чего правильно. А что, у вас о ней рассказывают не так?