Тисовая медовуха

В Санта-Криспине происходит дальнейшая жизнь. Каковы бы ни были потрясения и лихорадки, связанные с делом Гроссвуда, горожанам только и остаётся, что жить дальше. В знак скорби о жертвах этого чудовища объявляется однодневный траур местного значения. Школьные занятия заканчиваются. Одним прекрасным утром Рэмми видит, как владелица магазина подержанных вещей, Эдна Расмус, отклеивает с дверей своего заведения картонку с надписью "Зона, свободная от орков". Многие недовольные, похоже, решают просто не обращать на Тиса внимания. Лиза Коваль однажды встречается с Соней Маршалл на улице. Веки у Сони припухшие, вид будто больной - тусклый. "Господи, - думает Лиза. - Ведь девчонка совсем". С разводом у Лизы особых проблем не возникает, особенно если учесть, что тот самый дом, который соседи давно привыкли называть "домом Гжецки" на самом деле всегда принадлежал семье Коваль. Эм и Майра учат Тиса играть в покер, а он их - в ножички, в орочий такой маляшкин вариант. Иногда Тис сбивается на родной говор, зовёт девчонок "ррхи", и так хорошо ему становится от этого слова. Вечер танцев в Собрании Армии Креста всё же решено не переносить. Зачем же лишать юных праздника. Не отменяют и последующий выезд старших классов в Генрибург - разумеется, только с разрешения родителей. Но чего не бывает в летнюю ночь. *** В день накануне танцев Анна видит Рэмми и орка. Орк рассказывает что-то, а идут оба словно бы сбиваясь вперепляс, то и дело крепко толкаясь плечами. Анна решает подойти наконец познакомиться, тем более ни матери, ни отчима поблизости нет. - Вот лось им и говорит: да я всё понимаю, вы хищники, вы меня сожрёте. Ну ладно. Хорошо. Чего зря время терять, все когда-то сдохнем. Грызите меня, дикие звери! Но только перед смертью я хотел бы одну вещь узнать, а то всю жизнь голову ломаю... Ну, волк с медведем такие: давай, конечно, чего ты узнать-то хотел, чем сможем - поможем, дело такое... последнее желание. А лось отвечает: всю жизнь маюсь, никак не могу прочесть: что такое у меня на заднице написано. Прочитайте хоть вы мне. Тогда и умру спокойно. Вот сунулись звери ему под зад, читать, значит. А лось им как вломит копытами!!! И убежал. Волк сразу замертво. А медведь валяется и кричит: "Ну я-то куда полез... НЕГРАМОТНЫЙ"?!! Мда. Странноватый юмор, если это можно так назвать. Но Рэмми хохочет даже с каким-то подвыванием и извивается туловищем - едва не падает. Орк тоже смеётся, ловит его под локоть. Анна здоровается довольно прохладно, королевски. Но может, и смех тот не так от шутки, как от густого пряного воздуха, от молодой крови, от бешеного электричества, играющего у этих двоих в каждой жилке? Рэмми старается отдышаться, представляет Тиса и Анну друг другу. Анна глядит Тису в лицо с открытым интересом, потом произносит: - Так не забудь, Рэмс: зайдёшь за мной в семь. Чёрные джинсы. Чёрная футболка. Куртка. Волосы - в хвост. Хорошо? - Не вопрос, Анна. Анна удаляется, пытаясь выгнать из головы некстати привязавшуюся, несуразную мысль: "Да он действительно смеет ТАК носить своё уродство? Легче и лучше, чем я - всю свою красоту?" Тис говорит Рэмми: - А занятная она, подруга твоя. - Как это - занятная? - Она мне Марра напомнила. Тоже ходит шёлково, а глаза-то изболевшиеся. Бедой от неё пахнет. И огонь в ней жаркий. Ты разве не замечал? Была бы орком - тоже небось в бою врагам глотки перекусывала бы. Выучка у неё лютая, чтобы себя держать. По человечьим меркам - почти такая же, какую в нас Тшешш вколачивал. Только наша выучка была всё больше наружу - драться, уворачиваться. А у неё вроде и наружу, и вовнутрь тоже. Вон идёт - плечом не качнёт даже. Если такие срываются... *** Без двух минут семь Рэмми стоит у Анниных дверей. Пока он собирался, мама и Эм хлопотали, будто бы он на какое секретное правительственное задание отправляется. Эм не дала даже причесаться самому, четыре раза хвост перебирала. Остановилась на варианте, когда хвост стянут не под самым затылком, а чуть повыше, к темени. Ну что же, до причёсок ведь у сестры глаз-алмаз, и Рэмми вполне доверяет её вкусу. Анна открывает дверь. Платье на ней длиной чуть ниже колен, и действительно лиловое, с волосами Рэмса почти цвет-в-цвет. У Анниной мамы вдруг делается такой вид, словно хором все зубы заныли или ещё что. По дороге в Собрание Анна говорит: - Первые два танца - твои, раз уж ты такой смелый, что первым меня позвал. Дальше я танцую с кем хочу - хотя, если мне понравится твой стиль... ну, там посмотрим. Рэмми. Ты только, пожалуйста, не воображай себе, что мы теперь пара. - О, да ты что, и не думал даже, - отвечает Рэмс каким-то странным тоном. Анна бы даже подумала, что он это говорит с... облегчением? Нет, такого просто не может быть. - В Генрибурге, так и быть, можешь считать себя моим модным аксессуаром на вечер, - милостиво продолжает Анна. Рэмми какое-то время молчит. - Анна, я тебе как раз хотел сказать... Я отдумал что-то в Генрибург ехать. Я с тобой потанцую, сколько ты захочешь, а потом пойду. Извини. Как-то глупо получается. Говорит он спокойно, ни обиды голос не выдаёт, ни тоскливости. Шаг ровный, лицо такое же. За несколько секунд Анна выгорает гневным изумлением - да что он вообще несёт?! Этот всегдашний верный вассал, влюблённый в королеву Анну?! - и почти мгновенно, очень трезво, вклинивается ледяная мысль: а вот и всё. Отшептало твоего вассала. Ведь больше - не влюблённый. По крайней мере, не в тебя... - Как знаешь, - безразлично произносит Анна. Вспышка прошла незамеченной - уж скрывать свои штормы Анна выучена превосходно. - Я было хотела себе уши проколоть по второму разу. Думала, ты меня отведёшь туда, где тебе бровь сделали. - А, ну это просто, ты сама найдёшь. Это у самой набережной, где все выгуливаются - проспект Двадцатого мая, десятый дом, студия "БодМод Десять". Иди, не пожалеешь. Мастер там отличный. Конечно, на такие дела лучше бы заранее записываться, но вдруг повезёт. *** Анна танцует превосходно. Любое движение смотрится уместно и красиво. Ни тени вульгарности. Идеальная спина. Идеальное... всё. Парни так и зыркают. Наверное, ни одна девушка из школы и близко не мечтает с ней сравниться. Рэмс уже прилично научился подстраиваться под движения другого, так что выходит всё неплохо, но... Анна танцует так, будто кровь в ней и не живёт. Как только Рэмс убеждается, что самые звёздные школьные парни вполне завладели вниманием Анны, он покидает Собрание. - Так рано? - осведомляется госпожа Каушик в гардеробе. - Надо друга повидать, - рассеянно отвечает Рэмми. *** В Генрибурге Анне удаётся улизнуть несколько позже, чем она планировала. И Джим, и Айзек набивались ей в сопровождающие, даже Ли ходил смотрел глазами пнутого под зад спаниэля. В подругах Анна тоже сегодня вечером не нуждается. Пускай Джесс и Тильда гуляют себе и хихикают со своими мальчиками. Ещё стали бы её отговаривать. Ох и остохорошели они все... Кроме того, Анна ведь рассчитывала, что в "БодМод10" её отведёт Рэмми. Впрочем, адрес студии художественных модификаций тела довольно простой, и Анна не сомневается, что легко её отыщет. Анна влетает в "БодМод10" всего за три четверти часа до закрытия. Внутри пахнет дезинфицирующими средствами, но не по-больничному - приятнее, терпче. На подставке в виде человеческого черепа тонко дымит остаток благовонной угольной палочки. Анна отмечает, что дым не сладко-восточный, а скорее хвойный, холодный. На стенах - большие флэш-сеты с эскизами татуировок и множество фотографий людей, которых Аннин отчим обычно называет чокнутыми уродами. В студии звучит странно пробирающая запись - волынки с электрогитарами. - Здравствуйте. Мой друг делал у вас пирсинг брови полгода назад, - говорит Анна. - Я хочу по дополнительному проколу в каждом ухе. И проколоть крыло носа. И, может быть, что-нибудь ещё. - Погоди, отчаянная, - улыбается мастер. - Больше четырёх проколов за раз я всё равно не беру. Документы-то хоть с собой? Мастер совершенно точно относится к категории чокнутых уродов. Рельефные руки в разноцветных татуировках от самых пальцев до плеч. По бокам шеи - изображения распахнутых роз с глазами посередине соцветий. Бритые виски. Чёрные волосы с одной красно-рыжей прядью собраны в толстую косу. Множество "железок" в ушах, дважды проколотая нижняя губа, углы рта, обе брови, носовая перегородка. Больной мазохист, сказала бы мама. Анне полные семнадцать (восемнадцатилетие ещё через три недели)*. Пирсинг уже разрешён, кроме всякого плоскостного и экстремального. - Начнём с ушей, а там посмотришь, - говорит мастер. - Выбирай пока, что мы тебе на прокол поставим. Сейчас инструменты подготовлю. Из доступных украшений "на прокол" Анна не видит ничего изысканного, ничего так называемого девического. Только самые простые кольца или штырьки с накручивающимися маленькими шариками. Все в основном сдержанного стального цвета, изредка - чёрные. Взгляд Анны останавливается на паре чёрных штырьков. - Это титановые, они чуть подороже. Зато лёгкие. Хороший выбор. Сейчас отправим их в обработку, а ты пока проходи в кабинет - сделаем разметку. Анна боится боли, но сейчас это не так уж важно. Когда ей прокалывали уши в первый раз, было просто ужасно, и потом всё так долго не заживало... но бунтовать так бунтовать. Руки мастера сквозь одноразовые перчатки. Тёплые. Уверенные. - Готова? Ох. Оказывается, он умеет... ласково. - Потерпи. Закрепляет украшение ("лабрет" - так он его назвал). Обрабатывает антисептическим препаратом. - Готова на второе? Надо же! И второе ничуть не хуже. - А первые, я посмотрю, тебе пистолетом рвали? - спрашивает мастер. - Да. - То-то всё наперекосяк зажило. С этими пистолетами кому уж как повезёт. Гусарская рулетка просто. Я бы за них руки-то умельцам бы повыкручивал. Вижу, ты тогда намучилась. У Анны начинает что-то дрожать за грудиной, под горлом. Ей было десять. И она никаких серёжек не хотела. Но... Анна, детка, красота требует жертв. На Рождество бабушка собирается подарить тебе фамильные золотые серёжки... Было больно и страшно, и дырки в ушах ещё почти два месяца сочились, схватывались жёлтыми корками. И обрабатывать их тоже было больно - всё жгло, щипало. - Я хочу ещё проколоть крыло носа, - напоминает Анна своим самым выдержанным, королевским тоном. Нельзя, чтобы этот протыкальщик догадался, что её вот-вот всю расквасит от его непрошеного мимолётного сочувствия. - Ну, если ты уверена... Крылья бывают довольно болезненные. В крыле носа девушки обычно ставят такие маленькие тычки - нострилы: с наружной стороны стразик, с внутренней - крючок. Но мастер советует хотя бы на первую пору взять колечко-сегмент: и обрабатывать легче, и махровым полотенечком его из носа случайно не вырвешь, как это с нострилами иногда случается. Анна выбирает титановое кольцо в тон к лабретам. - У тебя хоть тушь водостойкая? - Что? - Ну, будем колоть, слеза может пойти. Это от раздражения слизистой. - Ничего страшного. - Тебе видней. Ну, выдыхай, отчаянная. Охх!!! На этот раз было действительно больновато, но ничуть не страшно, и даже весело! Из правого глаза бежит единственная горячая слезинка. Мастер аккуратно промакивает её бумажной салфеткой. - Голова не кружится, нет? Иди к зеркалам поближе, полюбуйся. Анна смотрит. Мочки и проколотое крыло носа слегка покраснели, кажутся чуточку припухшими и нежно побаливают. Разве можно было предположить, что боль бывает... такая? Анна улыбается. Дома ей предстоит та ещё битва, но она всерьёз надеется выстоять. Силой же эти штуки из неё не выдерут, в конце концов. В зеркало она замечает, что мастер тоже улыбается, перекатывает ещё какую-то светлую железку меж тонких губ. - Извините, а это у вас ещё и язык проколот? - ужасно бестактный вопрос, но Анне сегодня можно всё. - Есть такое дело, - он, кажется, ничуть не раздражён. Подмигивает, показывает язык. - Да можно на "ты", чего там. - Сколько это стоит? Я тоже хочу. - Не-ет, давай-ка это уж не сегодня. - Но у меня есть деньги... - Просто поверь опытному человеку. Вот заживёшь - придёшь, если всё ещё будет хотеться. А деньги тебе и так сейчас понадобятся - пойдёшь в аптеку, обработку прикупишь. Я тебе запишу, какую. - У меня дома есть. И спирт, и перекись... Мастер закатывает глаза и тяжко вздыхает, даже со стоном. - Не-не-не, никогда. Даже не думай. Выжжешь себе всё... Я сейчас подробно тебе расскажу, как правильно ухаживать. _______ * Не забываем, что в нашем мире пирсинг без ведома родителей по-прежнему разрешён только после достижения полных 18 лет ))) _______ *** Анне пора уходить, но она медлит. Глаза мастера - редкие, цвета мёда. Бунт так бунт. Битва так битва! - А что ты сегодня делаешь после работы? - спрашивает Анна. Мастер смотрит на Анну долгим весёлым взглядом. - Откуда ты взялась такая? - Из Санта-Криспины. - Ого, - мастер качает головой. - У вас там такая заваруха вскрылась с этим гадом Гроссвудом, а ты берёшь и приглашаешь на свидание страшного незнакомого дядьку примерно так вдвое старше себя? Да у тебя стальные яичники, барышня. Чёрт, девчонка-то сейчас сама для себя опасна. Выехала небось с классом гулять всю ночь, улепетнула протыкаться, кто её знает, что ей ещё в голову взбредёт. Побродить с ней часик-другой, поболтать, может, покормить мороженым - да и к родителям отвезти. - У меня завтра работа с обеда только, считай, твоё везение, - говорит мастер. - Надо бы за тобой присмотреть, как бы чего не натворила. Тебя как звать-то хоть, чудо? - Аня, - выговаривает девушка. - Энни, Энн. Нюра, Анюта, Нана. Ханна, Анук, Аннетт, Анита. - Ух ты. А можно Анка? - Да как угодно можно. Только не "Анна". - Принято. А меня зови Гас. - Хорошо, Гас. - Но только тебе придётся подождать, пока я приберусь, ладно? Этим обычно администратор заведует, но сегодня он ушёл пораньше. - Я пока музыку послушаю. - Нравится? - Очень. *** - Куда пойдём? - спрашивает она. - В аптеку сначала.Тебе же антисептик для проколов ещё покупать. А там видно будет. Идут в аптеку. Гас быстро находит годное. - Точно больше ничего не нужно? - спрашивает девчонка. - Этого тебе и так с лихвой. Хорошее средство, - отвечает Гас. - А не надо...? - Что? - Гас не понимает, а отчаянная глядит на него сердито и испуганно, как соколёнок, и одними глазами показывает на полку с маленькими, плоскими цветными коробками. Чёрт. Это ж резинки. Да что у тебя вообще в голове творится, девочка. - Анка, слушай. Я тот ещё стервец. Но не до такой же степени, чтобы пользоваться твоим отчаянием. Давай не будем друг друга обижать, ладно? Что бы там у тебя не приключилось... захочешь рассказать - я послушаю. *** И они гуляют. Бомбер Гаса, весь в цветных нашивках, накинут поверх её романтичного лилового платья. Выглядит не менее дерзко, чем куртка Рэмми, но Анна почему-то совершенно об этом не думает. Ей тепло и хорошо, как давным-давно уже не бывало. *** На чердане Тиса нет, и Рэмми отправляется его искать. Ему даже кажется, что он улавливает что-то, тоньше, чем запах или след, и позволяет этому ощущению вести себя - куда ноги вынесут. Бред бредом, конечно. Но когда Рэмс выходит к разрушенному причалу, Тис действительно сидит на зелёном берегу и подкармливает сухими ветками костерок в старом прокалённом кострище. Костерок оранжевый, почти как тот край вечернего неба. Край неба - как Тисовы глаза. У Тиса влажноватые косицы, от которых на майку расходится сырое пятно. Видать, плавал, нырял. На шее у него белое костяное ожерелье, которое Рэмми не видел прежде. - О, нашёл меня, - улыбается орк. - Со всеми отхотел поехать? - Отхотел, - говорит Рэмми. - Чего там делать. - Как человечьи танцы? - Да кисло. - А чего? - Сам не знаю. Не горит оно мне, и всё тут. Тис достаёт из своей сумки хлеб и всегдашнюю бутылку топлёного молока. - Хорошо, что ты пришёл. Еды наедимся? - Спасибо! А потом спляшем по-настоящему? Тис улыбается, перебирает плечами, предвкушая. - Забавно. Я знал, что ты придёшь. А откуда знал - и сам не пойму. *** И потом они пляшут, и бьются, и настоящий танец становится всё теснее и тяжелее, и когда орк мягко останавливается, человек крадётся и сам его кусает в стянутый шрамом рот, с глухим, мурлыкающим выдохом. И когда они отрываются от укуса, орк говорит: - Рэмс, я спою. Я должен спеть. Ночь огней и песен... - Конечно, - говорит человек. *** У разрушенного причала на берегу реки Лимм, у маленького костра, расцветает песня Призыва. Пусть человек не поймёт ни единого слова. Под этим небом отходящего заката орк должен петь. Он выводит первые обережные петли, томительные, тягучие, небывалые. Потому что во все времена орки заговаривали вожделенных от шальных стрел в темя, от ржавых клинков, от неодолимого ужаса-в-ночи, от неверных троп, от бесславной смерти и прочих подобных вещей... Тис оплетает человека тонким доспехом - от собственного сжигающего пламени, от своей лютой мощи, рвущейся из каждой жилы, от своих остро блестящих зубов. После обережных следуют петли Обещания. Но у Тиса нет ни сцимитара, ни кочевой тропы, ни клана, ни даже славы, которая стоила бы упоминания. Только он сам. И тогда орк выпевает в Обещании всего себя, петля за петлёй. То же пламя, ту же самую мощь, от которых он ворожил обережными. Всё тело, способное не только убивать. Всё нутро. И саму надрывающуюся Призывом гортань. И беспощадно обнажённую песней, сумасшедше бьющуюся сердцевину. И когда доходит уже до самых глубоких петель - до самого Призыва - орк почти захлёбывается. Только ложе цветущих трав. Только рваный шатёр небес. Только жизнь, отданная настолько, насколько это будет позволено. Рвущая в клочья, невыносимая радость. Человек подпевает одним горлом, доплетает последние петли бессловесной, звонкой отвагой, чуть-чуть с хрипотцой. Он не может знать, что творит... но всё-таки он знает. И когда Призыв совершён, начинается ещё один пляс. Трудный, как битва. Сбивающий с ног даже самых яростных. Прижимающий к земле. Отправляющий в небо.