Тисовая медовуха

Лиза Коваль никак не может отделаться от ощущения, как будто она упускает из виду что-то важное. Анна находится под "домашним арестом" на три недели - до самого своего восемнадцатилетия. Празднование дня рождения, конечно, отменено. Анна и Рэмми при случае весело перекрикиваются из окон, Анна просит музыки. Если её мамы и отчима нет дома, Рэмми выставляет колонки на подоконник и врубает что потяжелей. Рэмми зовёт Анну Анкой. Девушка глядит победительницей. С виду она ничуть не огорчена своим положением, хотя кто её знает. И всё-таки они не похожи на влюблённую пару. Лиза даже не решается спрашивать. *** Хороший субботний полдень. Рэю Гжецки нужно прогуляться. С сыном. И они идут рядом - высокий красивый мужчина и костлявый крашеный подросток, который до сих пор мельче большинства сверстников. - Чё Эм-то не позвал? - осведомляется Рэмми. - Она по тебе скучает как дикая. - Обязательно позову в другой раз, - отвечает Рэй. - Кажется, у нас с тобой разговор не для нежных девичьих ушей. Рэмми вспоминает, как Эм спокойно, вдумчиво задавала Тису вопросы касательно анатомического устройства орков и их брачных обычаев. Да сестра, пожалуй, теоретически подкована теперь круче него самого... Рэмми пытается не рассмеяться - только хмыкает. Чего отца лишний раз обижать. Ведь тот, кажется, старается. Как будто Рэмми ему небезразличен. Рэмми досадно тратить такой полдень на какой-то дурацкий разговор - в то время как у Тиса выходной - но что поделаешь. Видимо, это важно. А отец заводит какую-то нелепую шарманку про девушек вообще и про Анку в частности. К чему он ведёт? Да ну, это уж ни в какие ворота... - Погоди. Ты думаешь, что я и Анка?.. - А это не так? Рэмми коротко смеётся, качает головой. - Нет. - Рэмми, да я же не против. У меня в твоём возрасте бывали уже... приключения. Я просто хочу удостовериться, что вы не натворите глупостей, вот и всё. - Пап. - подросток заправляет за ухо чуть линялую лиловую прядь, смотрит в лицо отцу серьёзно и строго. - Насчёт Анки ты ошибаешься. Мы с ней и не целовались ни разу. Да и не планируем. - Но твоя мать рассказала, как вы пришли утром после танцев, и... - И..? - И вроде как всё было очевидно, разве не так? Рэмми задумывается, потом говорит: - Я думаю, мама очень наблюдательная. Но на этот раз с выводами она поторопилась. Рэмми ощущает, будто расхаживает почти по краю гиблого оврага, каньона, пропасти. И прямо сейчас - какое же это приятное чувство! - Но ведь ты с кем-то встречаешься? - спрашивает отец. - Для чего тебе знать? Рэй раздосадован, но может быть, сын всё-таки предоставит хоть какой-нибудь повод для отцовской гордости. За такой повод Рэй готов потерпеть даже некоторую дерзость отпрыска. - Рэмми, ты мой сын. Мне чертовски важно знать, что с тобой происходит, дружище. Первые серьёзные отношения - это не шутка. Я на твоей стороне. Ты всегда можешь ко мне обратиться. Как мужчина к мужчине. Ну? Кто она? По девчачьей физиономии сына расползается кривая, невероятно бесящая ухмылка. Он взглядывает на Рэя - быстро, искоса - и отворачивается, как будто на другой стороне улицы происходит нечто интересное. Через несколько десятков шагов Рэймонд Ратмир Гжецки говорит своему отцу - выдержанно, без оттенка нахальства: - Я твой сын, пап. И сейчас я что-то никак не могу припомнить - полгода назад ты же не подходил ко мне и не сообщал: "Дружище, такое дело. Я влюбился без памяти, её зовут Соня Маршалл, она классная девчонка, и у нас, кажется, всё серьёзно, надеюсь, ты поймёшь. Как мужчина мужчину". Ведь не было такого. Ай, затряхнул бы щенка. Больно бьёт. Бред, околесица, только такому недомерку и могло оно прийти в голову, но бьёт почему-то больно. И откуда только духу набрался. Спокойно, Рэй. Не стОит оно твоего гнева... - Туше, - отвечает отец, поморщившись, как от кислого. - Но ведь я узнАю, на кого в нашем городе свалилось такое счастье, как мой собственный сын? - Рано или поздно, - сын пожимает плечами. - Думаю, это неизбежно. - Но не сейчас? - Не сейчас. А знаешь, у меня отличная идея. Пойдём, позовёшь Эм погулять или в кино. Ты ей нужнее. - В другой раз, - произносит Рэй. *** По фотографиям, вещам и... фрагментам, извлечённым из подвала Альма Гроссвуда, опознаны шесть жертв. Ещё две пока остаются безымянными. Хвала Господу за милость Его - на этом, кажется, всё. В одном этому чудовищу не откажешь - в аккуратности. Каждая... экспозиция тщательно датирована, все фотографии пронумерованы. Разборчивый, слегка округлый, совсем человеческий почерк. Под самый конец обнаруживается ещё одна пачка фотографий - на этот раз стандартного, не увеличенного формата. А вот здесь ни одной даты не проставлено, хотя с большой долей вероятности можно сказать - это самое раннее свидетельство из обнаруженных. И кое-что ещё отличает эту подборку от остальных: по всей видимости, девушка на всех фотографиях - жива. А на первых - даже не слишком испугана. Шеф Нортон уверен, что эта девушка ему знакома, но память подводит Мэтта. Ничего. Шеф убеждён, что вот-вот вспомнит - главное, не слишком стараться, и нужное воспоминание обязательно себя окажет. А вот доведись Сюзанне Берг увидеть эти проклятые фотки, она с первого взгляда бы опознала Лену Бойл. И наверняка разразилась бы такой отборной бранью, что сам Мэтт покраснел бы, как юнец, застуканный за чем-нибудь предосудительным. Чуть позже офицер Билл Арсо припомнит, как госпожа Берг отмечала сходство последней, несостоявшейся, жертвы Гроссвуда и несчастной Лены, покинувшей Санта-Криспину более десяти лет назад. Всё верно. Избранницы монстра не то чтобы удивительно схожи меж собой - но все они так или иначе напоминают Лену. Лену, которая так и не смогла тогда рассказать о случившемся. *** Марр третий день обживается у Виктора-Вертая. Орки привычны обходиться очень малым количеством вещей, так что крохотная Вертаева квартирка обставлена по минимуму. Почти ничего сверх необходимого. Разве что вот без телевизора Вертай бы отлично прожил, но Тшешш настаивает, что в случае чего людское логово без телека будет выглядеть подозрительно. Смотреть на Марра и жутковато, и интересно. Лицо совсем прежнее, со слабой меткой на месте достопамятного рубца, а уши уже как у человека. Кожа пегая. Шрамы есть, но будто и не на своих местах. Загадка. Ещё эти "людские части" приделаны... Марина может выскочить из ванной хоть без порток, но маленькую смешно торчащую грудь обязательно прикроет полотенечком. Плетёт волосы так и сяк. Пробует что-то готовить. Оказывается, Марина выучил наизусть несколько рецептов из каких-то журналов для человеческих женщин, и теперь может подолгу возиться на кухне, хотя пока что результатами своего труда он недоволен. Вертай похваливает: получается вкусно. Но друга это не утешает. - На картинке всё было совсем по-другому! - заявляет Марина над очередным месивом, пахнущим ну прямо одуряюще прекрасно. Вечерами залипает в телевизор, не задерживаясь, впрочем, ни на одной программе - освоил пульт и знай каналы щёлкает. Засыпает Марр у Вертая под боком - теперь тот его не отпихивает, к тому же и другого матраса в квартире просто нет (вариант спанья на диване как-то не приходит в голову). Прижимается, весь взведённый, сжатый - а через пару минут, глядишь, уже отпустился, вытянулся, спит. Но третий день подходит к концу. Хочешь - не хочешь, а пора звонить Тшешшу. Дольше ждать уже нельзя. "Больничный", выделенный Вертаю по такому случаю, затягивать не следует, и так работы невпроворот. - Алло, Джек. Да, у меня, у меня. Да, всё нормально. Хорошо, ждём. Ты только полегче с ним, ладно. Видать, досталось мелкому, слышишь. Марр всё понимает, но трясёт его здорово. Когда раздаётся звонок в дверь, Вертай идёт открывать, а Марр остаётся сидеть, вжавшись в дурацкий диван перед телеком. - Ну где этот трёхнутый, дай-ка мне на него посмотреть, - произносит Джек Холт убийственно ласковым голосом. - Маринушка, иди сюда, иди, мой хороший, ррраскатать тебя налево, трепуха ты худосочная, надо было ещё тогда тебя удавить ... Происходит странная вещь. Марр не то чтобы пытается увернуться, но Джекки до него не достать. Между ними встаёт Вертай, и опасному своей змеиной повадкой Злобарю отчего-то никак не удаётся его обойти. - Я плохого-то не хотел, - говорит Марр. - Он не хотел, - подтверждает Вертай. - Оно случайно так получилось. - Серьёзно, Джек, он не хотел, чтоб всё так вышло. - Всё нормально было, а он меня цоп за лицо прямо...лапища как две моих. - Джек, ты хоть выслушай, оттрепать-то всегда успеешь. - Я думал, я тихонько - а потом гляжу, он неживой уже!! - Хочешь побить, Джек, бей меня лучше, я ещё за тот раз в Ухистане Марине жизнью кланялся... И вот тут Злобарю впервые приходит - даже не мысль, ощущение! - что махаться сейчас с этими молодыми его... не улыбает. Это неожиданно. Но проседь ведь он не выкрашивает - своя. До этого дня никогда не чувствовавший дыхания телесной осени - только вытьё старых ран и сосущую пустоту внизу живота - Тшешш... удивлён. - Ладно, - фыркает он. - Мараться ещё об тебя. *** - Вот гляди. Это маски бумазейные, однодневки. Их женщины на морде носят, когда губы себе надуют всяким парафином или чем там ещё, или когда нос переправливают. Вот тёмные очки. На первое время в них и гуляй, попозжа может приучишься линзы носить, как мы с Виктором. Пока что капюшон поглубже натащишь - за девку сойдёшь. Вот бабло. Завтра вечером пойдёте одёжки купите. Вик, не давай ему чушню всякую покупать, отвечаешь головой. Выходишь на работу как ни в чём не бывало. Ребят мы привлечём. На хате сидя, кукуха наша бегучая людской жизни не научится. Наши, кто здесь, будут по очереди приходить, помогут освоиться. Эх, мы-то все под мужиков деланы, хрен его знает, как нам тебя вываживать, грёбаная королевна. Ну ничего. Тоже сгодишься. Я что-нибудь придумаю. Они сидят рядком на диване - Тшешш посередине, Марр и Вертай - по краям. Сейчас Тшешшу ничто не мешает быстрым выпадом заломать мелкого так, чтоб он взвыл до белых глаз. В другой день Злобарь именно так и поступил бы. А нынче... да просто что-то не хочется. - Ты жрать хочешь? - спрашивает Вертай. - Марина сегодня много наготовил. - Да я всё не смекну, что там в журнале были только человечьи порции, а люди, они уж больно пожрать горазды, - вздыхает Марр. *** Ясным субботним днём во дворе дома Лизы Коваль и её детей устроены - за неимением лучшего названия - танцы. Видимо, в честь соседской дочки, которая наблюдает из своего окна. Пока её родители совершают какие-то неотложные покупки в самом Генрибурге, надо же несломленной узнице как-то развлекаться. Рэмми опять врубает свою музыку с подоконника и бежит вниз, к другу. Майра и Эм обычно его любимые жанры не жалуют. Но сегодня Рэмс подобрал как раз такое, что можно и побеситься всем вместе. Лиза выходит посмотреть на них. Девчонки скачут, как козочки (Лиза с сожалением отмечает, что в её дочери всё же гораздо меньше природной грации, чем в её подружке). Рэмми и Тис... Господи, да они друг другом только что газон не выколачивают. Эта пляска полыхает ударами и подсечками, на которые Лизе поначалу страшно смотреть. Впрочем, спустя минуту она уже видит, что Тис отменно бережен. "Они играют", - говорит себе Лиза, чувствуя, как эта игра переливается полной мерой, горячей жизнью. Это грубо, но и завораживающе красиво. "А Рэй всегда так сокрушался, что наш сын совершенно непригодный к спорту ребёнок", - усмехается Лиза. У неё опять появляется слегка тревожащее, трудноуловимое чувство - совершенно такое же бывает, когда ищешь какую-нибудь вещь и никак не можешь отыскать, а она как ни в чём не бывало лежит почти у тебя под носом, на самом виду.