Тисовая медовуха

В субботу накануне Дня святой Криспины Анке исполняется восемнадцать лет. Ни подарков, ни торта, ни вечеринки. Отчим называет это "понести ответственность за свои выходки". Анка едва сдерживает смех. Какой подарок лучше трёх легко подживших проколов? Какой торт слаще обретённой свободы? Мама смотрит на Анку с таким лицом, как будто в доме траур. - Спасибо за завтрак. А теперь мне нужно позвонить, - произносит Анка. В коридоре набирает генрибургский номер, за три недели комнатного ареста выученный наизусть. - Студия БодМод10, здравствуйте. - По голосу - не Гас. Наверное, администратор. Анка этого ожидала, но все равно слегка разочарована. - Здравствуйте, я хотела бы записаться на прокол языка. И на консультацию по поводу татуировки, - говорит Анка, не слишком заботясь, что мама может всё услышать. - На завтра к часу освободилось окошко, - сообщает админ. - Пишемся? - Конечно. Передайте Гасу, что это Анка-отчаянная. - Ого. Вы уже наша постоянная клиентка? - Очень надеюсь ею стать. *** Анка собирается прогуляться. - Анна, детка... - Я просила больше никогда меня так не называть, мама, - говорит Анка. - Тебе сложно сразу отвыкнуть, но ничего страшного. Я буду поправлять. Мама вздрагивает, поджимает губы, но вид у неё не строгий и отнюдь не королевский. - Однажды ты поймёшь, - произносит мама вполголоса. - Мы... я просто хотела тебя уберечь. - Да чего непонятного. Всё нормально, мама. Ты ещё скажи, что всю жизнь скрывала правду, и на самом деле никогда не была замужем и не вдовела, а моё появление на свет - ошибка бурной юности. Анка уже берётся за дверную ручку, когда слышит за спиной помертвевший голос матери: - Кто. Тебе. Рассказал? Анка оборачивается на пороге. - О. Да ладно, - говорит она. В голову лезет дурацкая мысль: если бы всё происходило в хорошем кино или в каком-нибудь донельзя правильном романе, то вот сейчас они с мамой обнялись бы, вместе поплакали и стали бы лучшими подругами. У Анки нет на это ни малейшего желания. Но всё-таки она говорит маме мягко: - Ну... это многое объясняет. *** - Да вон, вон она идёт! - вскакивает Майра, и вся компания снимается с крыльца соседнего дома. Эмми с подругой, Рэмс, этот Штырь-Печень. Идут навстречу Анке, хором распевая: "Ну вот и стала ты на год ближе к сме-е-ерти". - До нас тут слухи дошли, что ты нынче вообще-то не празднуешь, - говорит Эм. - А мы посоветовались и решили, что это несправедливо, - подхватывает Майра. - Так что если хочешь, давай с нами, - предлагает Рэмс. - Будет, конечно, не то, что твои обычные вечеринки, но... - Ни слова больше, - говорит Анка. - Я иду. *** Лиза видит всю торжественную встречу из окна кухни. Сын и соседская дочка рады друг друга видеть и держатся как друзья - не меньше, но и не больше того. Они друг к дружке даже не прикасаются. Ну что же, Лиза ошиблась на их счёт, но в этом нет ничего страшного. Лизе вдруг становится до боли радостно смотреть на сына - даже дыхание перехлёстывает. В осанке и походке Рэмса словно оживает его дед, Ратмир - шалопай, танцор и "крутой парень". И сквозит ещё особость, нечто, чему у Лизы нет названия. Видимо, Анна одобряет эту их затею с маленьким праздником вопреки родительскому наказанию. Дети уходят навстречу ясному летнему дню - ой, то есть дети и Тис. Рэмми толкает орка плечом. Орк треплет Рэмми по волосам. *** Нельзя было отпускать Тощого из отряда. Нельзя. Джекки прекрасно знает, что и удержать Штыря, раз уж он тогда всё решил, было невозможно - по меньшей мере не искалечив, а сам Ублюдок в те дни едва ноги таскал - поправлялся после ранения. Кого похлипче бы убило. Вспоминает. Работали тогда малым отрядом, всего всемером. Уже год как старшим на такие походы Джекки ставит Тощого. Тот управляется без лютости, зато с отменной смекалкой, своих бережёт и к тому ж считается более везучим. Всего пятый год пошёл, как он наёмничает - а старшим числится уже наравне с Морганом, особенно когда Джекки отлучается на очередную шлифовку в Кларину контору. Орки слушают Тощого своей охотой, не за страх. Что-то есть такое в этом Штыре - ребятам за ним спокойно. Джекки зубоскалит - бредней клановых нахватался ты, Тощой, остальным-то хоть не трави душу! Но прочим, похоже, нравится. Марина-мелкий, вёрткий убивашка, рассчитался со своим контрактом и отправился в "Лимб" правиться под человечка, и на этот раз седьмым в ряду встаёт сам Джекки-Ублюдок. Потом он отчается вспоминать - что же его дёрнуло? Лишняя отметка выслуженного? Добавочная пайка эльфийской пыли? Охота поставить Штыря на место перед теми, кто уже привык к его спокойному неоспариваемому старшинству? Да, вернее всего, что это третье. И опять же, случись что с самим Джекки... с Морганом... Вперёд приятно было бы убедиться, что костлявая молодь "Жнеца" не останется вовсе уж неприсмотренной... *** ...Джекки столько лет подряд оставался цел, закладывал такие петли, впляс уходя от каждой из своих смертей, что он даже не сразу смекает, что же произошло. Потом становится смешно и досадно - столько осколков, вот попортил так попортил Кларину работу! - только вместо смеха изо рта идёт кровь. Надо бы встать. Но Джекки сегодня слишком устал. Память выпевает глупую орочью песню о медвяном ветре из-под золы, песню о выживших в страсти и уходящих битвой, и Джекки почти рад, что скоро можно будет отдохнуть. Только вот из-за багровой пелены появляется Тощой - Клятый дурачина, оставь Убери лапы Лучший выкормыш, сбереги и спрячь, кого сможешь - и Джекки понимает, что отдых пока придётся отложить. *** Лазаретные ругаются на Тощого. И зачем только выволок это решето с осколками, да ещё и дорОгой помереть ему не давал - возиться теперь с ним. Дурень и есть. Если бы не оплошал, сам бы уже на командировом месте осваивался, небось. У Ублюдка всё ещё мощное сердце. Ублюдок тянет. Действительно такой крепкий, как о нём передавали. В лазарете при раненом остаётся Морган, и Тощой не отказался бы посмотреть на того неописуемого безумца, который рискнул бы согнать Моргана с его поста. *** Джекки пускается материться раньше, чем открывает глаза, и Морган счастлив. С его подмогой Джекки встаёт, рыча и огрызаясь на лазаретных, и ковыляет прочь. Отлежаться можно и у себя, перевязать и обиходить толково его любой из отряда сможет. - У вас спиртАми воняет, аж глазам больно, загнусь ещё ненароком, - сообщает Ублюдок вместо благодарности и сплёвывает из-под языка чёрный сгусток прямо на чистый пол. *** Тощой говорит, что уходит. Не будет дорабатывать оставшиеся месяцы. Согласен про...терять почти все людские денежки, заработанные орочьим ремеслом. Даже не трудится объяснять, но Джекки и так видит. - Не пори горячку, Тощой, - Джекки пока ещё помногу лежит, Морган даже еду ему из кормёжной к лежаку таскает, но уже видать - Тшешш Злобарь и в этот раз подымется крепче прежнего. - Я с начальством потолкую. Отпустят тебя недели на три, договор сохранят, раздышишься и вернёшься. - Не, - качает головой тот. - Ухожу. Нельзя оставаться, Джекки, край подошёл. Здесь всё неправильно. От такой жизни и кровь не горит - гниёт... - Кто же спорит. Только ты смекни себе, костлявый: орку правильного житья давно уже не осталось, нас ведь считай чин-чинарём и обвыть некому. А я вас попрячу, что этим тупозубым и вблизях будет не догадаться... Будете жить по-человечьи, и всем пользоваться, что люди себе берут. Всё лучше, чем под "Анчаром" друг другу кишочки выпустить. Тощой молчит. Подсаживается низко, прямо на пол у лежака Джекки, чтобы их лица были вровень, и говорит втретьголоса, без злобы, без боязни, с одной лишь терзающей ясностью: - Ты не худо придумал, Тшешш. Умный ты. Хорошо бы, чтоб всё получилось. Да только наше-то колено ты попрячешь, а потом что? Ну вот, гляди, снюхались двои орков перелицованных. Маляшек ты отроду не перекроишь - орки народятся. Тайное в городу житьё, оно глядишь и ладно в первые годы, а чтобы орки вправду ЖИЛИ - не сгодится, совсем никуда. - С-сопля... - скалится Джекки. - Это уж не твоего ума дело. Ну... мне так, чисто чтоб поржать... а ты-то сам что бы придумал, грамотей? - Не знаю, - говорит Тощой. - Во-о-о-от, а туда же... - Но с моим кланом кочевала человечиха, Кхрыспена-нэннэ, от неё считай мы и грамоте переняли. Люди, они с непривычки только дурные, а потом глядишь - нормальные. Хоть не все, да многие, я думаю. Так что я бы пошёл у людей жить, только не скрываясь, а какой есть. Ко мне бы они тож помалу привыкли. Я бы и Марину с собой взял, если бы он согласился... А коли орков побольше... тут уж как ты хочешь, но надо вправдашний клан подымать. Ведь небось и от "анчара" как-то перемочься можно - нам вот на задание другой раз противомаски выдают с фильтрами... Джекки ругается коряво, крепко, пока не заходится кашлем. *** Нет, нельзя было тогда его отпускать. Ну и где этот Штырь-в-печень, когда он нужен? Когда господину Холту что-нибудь действительно нужно, он это ДОСТАЁТ. И не рано, и не поздно, а как раз вовремя. *** Анка видит, что орк и Рэмми несут заплечники, а девочки по очереди тащат свёрнутое покрывало. - Бабло на подготовку роскошного кутежа мы особо-то не тратили, - предупреждает Рэмс. - Что было, тем и обошлись. Анкино восемнадцатилетие празднуется на крыше неработающего бумажного завода. Рэмми и Тис, оказывается, там уже лазили и всё разведали как есть. Вид отсюда и вправду роскошный. Майра и Эм стелют покрывало, которое теперь служит одновременно и столом, и диваном для сидения, а орк и Рэмми, отвернувшись, что-то колдуют над одним из заплечников. Анке любопытно, но она обещала не подглядывать. - Можно смотреть! - возвещает Эмми. - Короче вот, - Рэмс кривовато улыбается. В руках у него тарелка с несколько перекошенным произведением. - Чизкейк, - объявляет Эм с сомнением в голосе. - Скорее уж запеканка, - поправляет Майра. - Ватрушка. По старинному рецепту предков, - произносит Рэмс. - Загадывай желание! В условный центр ватрушки воткнута единственная тортовая свеча, судя по степени оплавленности - уже употреблявшаяся для какого-то другого праздника. Тис думает, что это очень правильный обычай: печь жертвенный пирог, отдавать с дыханием молчаливую мольбу духам огней и ветров и потом вкушать освящённую таким способом пищу всем вместе. Это похоже на то, что могли бы делать орки, если бы они праздновали дни своего рождения. Интересно, а что обычно загадывают люди на жертвенном пироге? Прожить ещё один год? Надо будет позже выяснить у Рэмса. Анка не особо колеблется. Когда она задувает свечу, ярко вспыхивают две мысли, странно смешанные воедино: "свобода" и "Гас". Завтра она рассчитывает и на первое, и на второго. Потом они действительно все вместе едят ватрушку, по кругу ходит фляга с травяным чаем, и в запасе ещё бутылка воды. И сперва Тис спрашивает Анку, нормально ли ей пить с ним из одной посуды, потому что людям такое бывает противно; и Анка, которая до этого момента сама была на сей предмет совсем не уверена, отвечает, что ей оно совершенно нормально, не о чем даже спрашивать. Эмми рассказывает, как её брат с Тисом стряпали эту ватрушку прямо с утра - поэтому она ещё тёплая. А люди, которым противно есть приготовленные с орочьей помощью ватрушки, вообще наверное какие-то трёхнутые. Анка к этому моменту успевает уже сточить половину куска, решает, что давиться по-любому уже поздно, и доедает оставшееся, не без удовольствия. - А слышали вчера про Лену Бойл, ну, про первую живую жертву? - говорит Майра. - Передают, как стало известно про Гроссвуда, так она вещи собрала и скрылась неизвестно куда, только собаку родителям и младшему брату оставила. - Вообще ууужас, - Эм делает круглые глаза. Майра продолжает: - А мои родители обсуждали так, что она виновата, эта Лена. Если бы не молчала тогда, как овца, то и других жертв бы не было. Некоторое время все обдумывают эту идею. Орк подаёт голос: - Погоди. Уши опускает, голову склоняет чуть набок, сдвигает надбровья и даже прикрывает глаза. Сидит так несколько секунд, потом встряхивается. - Я ещё недавно меж хороших людей живу, - произносит орк. - У вас много всего занятного. Мне даже нравится. Я думал, поначалу хуже будет... А только другой раз такое в уши влетит - хоть башкой в дерево колотись. - Ты это про Лену Бойл? - уточняет Эм. - Ну, - кивает Тис. - Вы ещё скажите - она сама и виновата, что тот дерьма кусок с ней сделал что хотел. - Не знаю, наверное, не виновата, - осторожно говорит Рэмми. - Хотя и правда про такие случаи довольно часто судят, что девушка себя глупо вела, пошла куда не следует и спровоцировала - ну, вроде как сама напросилась. Я слышал, так отец говорил, а мама спорила. - А МОЯ мама - соглашалась, когда речь зашла, - сквозь зубы произносит Анка. - Мне вообще лет с десяти родители говорили: не ходи где не надо, тем более одна - на беду напросишься, - вспоминает Эм. - А ещё "Эту юбку не купим, она короткая, мало ли что", - поддерживает Майра. - Да-да, постоянно от родни эти телеги. Тис произносит недлинную, но очевидно ругательскую орочью фразу. Уши зло поджаты, взгляд делается жутковат. - Я не понимаю. Если вы девчонки сами отвечаете, чтобы вас не снасильничали, так что же - учат вас с молодых соплей драться, под самую мякоть бить, с ножиками плясать или хоть бегать борзенько зайцами, а?.. А парням что в толк вбивают, Рэмс? Вам из старших говорит кто: гляди, не вздумай, не насильничай, лучше тебе смерть принять, чем такое бесчестье, лучше тебе стрелу в темечко словить, не доводись до непотребства, это ж в жизни потом не отмоешься?.. Виноватые-то у вас кто выходят? Я не понимаю. Рэмса передёргивает. - Никогда не говорили. Парням у нас об этом считай и не говорят. Типа и так ясно. А оказывается, не ясно... Один раз только мне бабушка сказала: девушку не целуй, если она против. И всё. А память подсовывает непрошенные вороха фразочек и присловий, таких частых, что живёшь-живёшь и даже их не замечаешь. Женщины любят настойчивых. Женское "нет" значит "может быть". Ломается? Цену себе набивает. Да что на ней надето было, вы видели? Пьяная - себе не хозяйка. Радоваться должна, что хоть кто-то польстился! Какая разница, и так уже не девочкой была.. Сучка не захочет... Грёбаный. Стыд. Над иными шутейками Рэмс с ребятами даже сам ржал. ГРЁБАНЫЙ СТЫД!!! Анка смотрит на Тиса так, будто впервые его увидела, и увиденное весьма её впечатлило. - А ты прав, - говорит она Тису. - Ну что, всем теперь понятно - почему Лена смолчала? - Да ей бы наверное ещё хуже пришлось, чем Гроссвуду, расскажи она тогда про этого гада! - заключает Эм. - У него ведь в то время ещё мать жива была, да? По телеку что-то такое говорили. Да взрослые же на него нахвалиться не могли: какой хороший сын, какой отличный парень, за матерью больной лучше профессиональной сиделки ухаживает! Рассказала бы Лена - на неё всех собак бы и спустили: не иначе, вообще сама на шею вешалась, малолетка дурная, а теперь вот губит такого парня! И у него же те фотки были, да? Он её, наверное, здорово запугал. - А может, сказал ещё, что всю семью её убьёт или типа того, - добавляет Майра. - И сейчас сбежала, - говорит Тис. - Вот это я не удивляюсь даже. *** Девчонки довольно быстро справляются с неприятным разговором. Эм спрашивает Анку, не обидно ли ей, что Тильда и Джесс не смогли или не захотели присоединиться к празднику, Анка отвечает, что это ничего страшного. Майра достаёт колоду карт, показывает фокус, который недавно выучила, и потом предлагает сыграть в покер. А вот Рэмс какой-то смурной, пусть и делает вид, что всё нормально. Тис чует, что вся эта история про Лену больно его зацепила. - Ээй. - орк заглядывает вожделенному в лицо. - Я раньше особо про это не задумывался, - говорит Рэмс сипло. - Я просто не задумывался. Люди ещё вас орков боятся... а я и сам не знаю, как сестра родная среди людей живёт. И мама... Здесь Тис совсем ничем не может ему помочь . И вряд ли помогать нужно. Бывают ненастные и тяжкие думы, с которыми всяк управляется как может, чтобы стать чуть больше и чуть лучше себя прежнего. Орку сдаётся, что это как раз такой случай. *** И пусть в карты они оба продуют - будь здоров, это ничего. Среди людей про картёжный проигрыш ходит такая забавная вера... как же там... - У вас говорят: не везёт в карты... - вспоминает Тис. - Повезёт в любви! - смеётся Эм с очень значительным видом.